Телефон зажужжал на подоконнике, прямо среди фиалок. Галина Ивановна отложила вязание, сняла очки, глянула на экран. Номер не определён. Обычно она такие сбрасывала — мало ли мошенники, наслушаешься потом, ночь не уснёшь. А тут почему-то ответила.
— Алло.
— Галь, привет. Это Серёжа.
Она узнала голос сразу. Двадцать три года прошло, а он всё так же растягивал гласные, будто экономил слова. Сын когда-то так же говорил, пока не вырос.
— Слушаю, — сказала Галина Ивановна ровно. Рука с зажатыми спицами опустилась на колени.
— Ты это… Я по делу. У мамы моей серёжки были, золотые, с зелёным камнем. Она их тебе подарила, помнишь? Когда Сашка родился, ещё в девяносто шестом.
Галина Ивановна помнила. Марья Степановна, царствие ей небесное, пришла в роддом с пакетом апельсинов и бархатной коробочкой. «Ты теперь мать, тебе и носить. А я старая уже». Свекровь была строгая, сухая, никогда её особенно не жаловала. А тут расплакалась, стоя у кровати. Тогда, в девяносто шестом, апельсины были на вес золота. А серёжки — фамильные, ещё от её бабушки.
— Не продала, — сказала Галина Ивановна. — Зачем мне их продавать?
— Ну, мало ли. Деньги нужны. Ты же одна живёшь, пенсия маленькая.
— Не маленькая. И не продала я ничего.
Повисла пауза. Слышно было, как Сергей дышит в трубку, будто собирается с духом.
— Слушай, Галь, тут такое дело. Я с Таней развёлся. Квартиру ей пришлось оставить, она с дочкой, мне съезжать некуда. В ипотеку сейчас не влезу, кредиты висят. Машину продал, долги закрыл, а жить где-то надо. Мамина квартира осталась, ты же знаешь, двухкомнатная, на Речном. Я её в порядок приведу и перееду. Но там ремонт нужен. А серёжки мамины — я их на чёрный день берег. Думал, если совсем прижмёт, продам.
Галина Ивановна молчала.
— Ты не подумай, я не требую, — заторопился Сергей. — Просто спросить. Если они у тебя, может, отдашь? Я бы в ломбард снёс. А тебе зачем? Ты их всё равно не носишь.
— Не ношу, — согласилась Галина Ивановна.
— Ну вот.
Она снова помолчала. Погладила пальцем край шерстяного пледа, который вязала внучке. Нине уже двенадцать, она просила не плед, а толстый кардиган, «как в «Тик-токе». Галина Ивановна искала схему в интернете, но так и не нашла, вязала просто плед. Тёплый, на зиму.
— Серёж, — сказала она. — Ты за двадцать три года ни разу не спросил, жива ли я. Не поздравил сына с днём рождения ни разу. Он у тебя спрашивал, почему отец не звонит. Я говорила — занят, командировки. А ты в загс пришёл, когда мы разводились, сказал: «Квартира твоя, сын твой, живи как знаешь». Помнишь?
— Помню. Глупость сделал.
— Глупость.
— Я исправить хочу. С Сашкой связался, в друзья в «Одноклассниках» добавил. Он ответил, но не пишет. Ты не запрещала?
— Я никогда ничего не запрещала. Он взрослый.
— Ну вот. А серёжки… Это память о маме. Ты их носила хоть раз?
Галина Ивановна опустила глаза. Серёжки лежали в шкатулке, в ящике комода, под стопкой вышитых салфеток. Шкатулка была ещё мамина, лакированная, с хохломой. Мама хранила в ней пуговицы. А Галина Ивановна сложила туда всё ценное, что осталось от той жизни. Обручальное кольцо, которое она сняла через неделю после развода и больше не надевала. Сашкин молочный зуб, завернутый в ватку. Металлическую ложечку из роддома. И серёжки, зелёные, как бутылочное стекло на солнце.
— Носила, — сказала она. — Один раз. На Сашкину свадьбу.
Сергей молчал. Он не был на свадьбе сына. Приглашали, но он сказал — работа.
— Галь, я понимаю. Ты злишься.
— Я не злюсь. Я просто живу.
— Отдашь серёжки?
Она посмотрела в окно. За окном темнело, фонарь во дворе ещё не зажгли, и двор был серый, неясный. Сосед сверху опять переставлял мебель, глухо стучало по полу.
— Я подумаю, — сказала Галина Ивановна. — Ты мне номер свой сбрось. Я перезвоню.
— Сброшу. Спасибо, Галь.
— Не за что.
Она нажала отбой. Положила телефон на подоконник, рядом с фиалками. Вязание выпало из рук, спицы покатились по полу. Она наклонилась, подняла, долго искала сбежавшую петлю.
Через два дня приехал сын.
Сашка работал в логистике, жил в соседнем районе, с женой и Ниной. Виделись раз в неделю, по воскресеньям. Но это был четверг, и он зашёл без звонка, что случалось редко.
— Мам, у тебя всё нормально? Отец звонил?
Галина Ивановна как раз перебирала крупу. Стол был засыпан гречкой, она пересыпала её горстями из пакета в трёхлитровую банку — так лучше хранится, не заводится моль.
— Звонил, — сказала она, не поднимая головы. — Серёжки мамины спрашивал.
— Какие серёжки?
— Которые мне бабушка Марья подарила, когда ты родился. Золото, изумруды. Старинная работа.
Сашка сел на табурет. Банка с гречкой стояла между ними, тёмная стеклянная, из-под сока.
— Ты ему отдашь?
— А ты как думаешь?
— Я думаю, это твоё дело. Ты с бабушкой Марьей двадцать лет прожила под одной крышей, ты за ней ухаживала, когда она болела. Он приезжал раз в полгода, цветы ставил в вазу и уезжал. А серёжки — она тебе подарила, не ему.
Галина Ивановна отложила крупу. Вытерла руки о полотенце.
— У него сейчас трудно. разрыв брака, долги, жить негде.
— И что? Это твои проблемы?
— Не мои. Но серёжки всё-таки его матери.
— Мам, ты слышишь себя? Ты оправдываешь его. Как тогда, когда он алименты полгода не платил, а ты говорила — у него работа тяжёлая. Или когда он на родительское собрание ни разу не пришёл, а ты говорила — мужчины не любят эти хождения. Он тебя бросил с ребёнком, без денег, без всего. Ты знаешь, сколько мне лет было, когда я понял, что у нас отца нет? Восемь. Я в школе сказал, что папа в командировке на Севере, вахтовым методом. И три года врал, что он приедет. Пока классная не вызвала тебя и не спросила прямо.
Галина Ивановна молчала. Перебирала в пальцах рассыпанную гречку.
— Я помню, — тихо сказала она. — Ты потом месяц не разговаривал со мной. Думал, что я тебя обманывала.
— Обманывала.
— Я защищала тебя.
— Ты защищала его. А меня просто не пускала в эту правду. Думала, я маленький, не пойму. А я всё понимал. И его презирал. И тебя жалел.
Сашка встал, прошёлся по кухне. Остановился у окна, посмотрел на фиалки.
— Ты их так и держишь на подоконнике? Они же свет любят.
— Любят. Я их поливаю по средам.
— Мам, я не затем пришёл, чтобы тебя учить. Просто не отдавай ему серёжки. Пожалуйста. Это единственное, что у тебя осталось от той семьи. Пусть у тебя и останется.
— А что мне с ними делать? Лежат в шкатулке. Никто их не носит.
— Ну и пусть лежат. Внучке передашь. Нина вырастет, наденет. Скажешь — это тебе от прабабушки Марьи, она была хорошая женщина. И от бабушки Гали. Тоже.
Галина Ивановна посмотрела на сына. Высокий, сорок лет почти, а в глазах всё тот же восьмилетний мальчик, который врал про командировки на Севере.
— Хорошо, — сказала она. — Я подумаю.
Сашка уехал. А она долго сидела на кухне, перебирала гречку, пока не перебрала всю. Потом закрыла банку крышкой, убрала в шкаф.
Через неделю ей позвонили из банка.
Звонила девушка, вежливая, с хорошо поставленным голосом. Подтвердила, что счёт открыт, деньги поступили, всё в порядке. Галина Ивановна поблагодарила и положила трубку.
Она открыла комод, достала шкатулку. Сдвинула салфетки, вынула бархатную коробочку. Серёжки лежали на белом атласе, две зелёные капли в золотых оправах. Она взяла одну, поднесла к свету. Камень загорелся изнутри, заискрился.
Она надела серёжки. Подошла к зеркалу в прихожей. Из зеркала глядела женщина с седыми висками, с морщинами у глаз, в старой вязаной кофте. А в ушах горели два изумруда.
— Красиво, — сказала она своему отражению.
Потом сняла серёжки, убрала обратно в коробочку. Коробочку положила в шкатулку. Шкатулку закрыла на крошечный замочек.
Вечером пришла смс от Сергея: «Ну что, решила?»
Она нажала ответ и напечатала: «Серёжки я продала. Деньги положила на счёт в банке. Оформила дарственную на Сашкину Нину. Когда ей исполнится восемнадцать, она получит всё. Проценты пока капают. Это наследство от Марьи Степановны, пусть внучке и достанется. А тебе удачи. Галина».
Отправила. Выключила звук.
Сидоров набрал через минуту, потом ещё через пять. Потом прислал сообщение, длинное, с буквой «ы» вместо «и», с ошибками. Она не стала читать, удалила.
За окном стемнело. Фонарь во дворе зажгли, и свет падал на мокрый асфальт. Галина Ивановна налила чай, придвинула вазочку с вишнёвым вареньем. Вязание лежало на коленях, плед для Нины почти готов, осталось закрыть петли и спрятать нитки.
Она подошла к подоконнику, поправила фиалки. Один горшок стоял криво, она развернула его к свету.
Телефон молчал. Она положила его в ящик стола, рядом с очками и старыми квитанциями за квартиру. Пусть полежит до утра.
Она села в кресло у окна, взяла спицы. Петля за петлей, ровно, спокойно. В комнате было тихо, только часы тикали на стене.
Нина приедет в воскресенье. Галина Ивановна закончит плед и покажет внучке. Скажет: «Я тебе тут связала, на зиму. А серёжки прабабушкины в шкатулке лежат, подрастёшь — будешь носить».
Она улыбнулась и пересчитала петли.
