Фраза прозвучала так буднично, словно речь шла о том, чтобы вынести мусор или купить хлеба. Мы сидели за воскресным столом, доедали её фирменный салат «оливье» – мой Ане когда-то так нравилось его готовить. Пахло кофе и яблочным пирогом, который я испекла утром, зная, что они приедут с внучкой.
«Внушительно, так, мама, – сказал мой сын Андрей, отодвигая тарелку. – Мы с Катей тут всё обсудили. Тебе уже тяжело одной в этой трёшке. Да и Софочке пора свою комнату, она уже большая. А ты… ты уже немолодая. Пора тебе, наверное, в хороший дом престарелых. Смотреть уже некому».
В ушах зазвенело. Я посмотрела на свою невестку Катю. Она быстро опустила глаза, принялась аккуратно собирать крошки со скатерти. Внучка Соня уткнулась в телефон. Я ждала, что сейчас кто-то рассмеётся, скажет: «Шутим!» Но тишина затягивалась, становилась густой и липкой.
«В… какой дом?» – спросила я, и мой голос прозвучал каким-то чужим, дребезжащим.
«Ну, там и уход, и общение, – оживилась Катя, не глядя на меня. – Мы нашли один очень приличный, под Питером. Там садик, врачи. Мы будем приезжать».
«А эта квартира… – я обвела взглядом гостиную, где на полке пылился старый фотоальбом, где висели часы с кукушкой, подаренные мне и мужу на свадьбу. – Она же…»
«Мы её, конечно, продадим, – мягко, но твёрдо продолжил Андрей. – Деньги пойдут на твой пансионат и на нашу новую, побольше. Всё логично, мам. Ты же не хочешь нам мешать?»
Слово «мешать» повисло в воздухе, как пощёчина. Я вспомнила, как три года назад, после смерти мужа, они упросили меня переехать к ним, «чтобы не скучать». Я отдала свою однокомнатную, вложила все сбережения в ремонт их квартиры. А потом, когда родилась Соня, стала бесплатной няней, кухаркой и уборщицей. «Ты же дома всё равно», – говорили они. Я и была дома. Их домом.
«Подумай, мама, – вставая из-за стола, сказал Андрей. – Это лучшее решение. Мы на недельку к тёще, дадим тебе время. Пока присмотри за Софочкой, ей завтра в школу».
Они уехали, оставив мне на попечение десятилетнюю внучку, которая целыми днями смотрела тик-ток и на мои вопросы отмахивалась: «Баб, отстань».
Неделя растянулась в мучительное ожидание. Я пыталась вести себя как обычно: варила супы, вязала у окна старый свитер, поливала герань на балконе. Но внутри всё перемёрзло. Фраза «ты уже старая» звенела в голове, как навязчивая мелодия. Я ловила себя на том, что разглядываю в зеркале морщины, суставы пальцев, слегка трясущиеся руки. Старая. Ненужная. Мешающая.
Однажды, когда Соня была в школе, я зашла в её комнату – бывшую мою маленькую гостевую, которую они переделали под детскую. И увидела на столе, рядом с учебниками, распечатку. Листок с фотографиями какого-то симпатичного коттеджа, зелёными лужайками. И цифры. Очень чёткие цифры. Расчёт стоимости проживания в месяц. И ниже – предварительная оценка моей квартиры от агентства недвижимости. Разница между этими суммами была обведена жирным кружком. Рядом детским почерком отметили: «На новую машину!!!»
В груди не закипела обида. Там опустилась тихая, ледяная ясность. Они всё рассчитали. Даже не спрятали. Я не была для них мамой и бабушкой. Я была активом. Квартирным вопросом.
В ту же минуту что-то во мне щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно. Я медленно вышла из комнаты, села в своё кресло у балкона, взяла старый блокнот в тканевой обложке. Я не плакала. Я думала. Вспоминала.
Я вспомнила, как тридцать лет назад, работая экономистом, я в одиночку рассчитывала сметы для целого института. Как мы с мужем вручную делали ремонт в этой самой квартире, смеясь над кривыми обоями. Как я учила Андрея читать за этим столом. Во мне жила не просто старуха. Во мне жила умная, сильная женщина, которая просто очень устала и на время забыла, кто она.
На следующий день, отправив Соню в школу, я надела своё лучшее пальто, взяла сумку с документами и поехала. Не в поликлинику. Я села на автобус и поехала в свой старый район, к своей подруге Тамаре, которая до сих пор работала юрисконсультом.
«Тамарка, – сказала я, едва переступив порог её кухни, где пахло кофе и пирогами с капустой. – Мне нужна помощь. Не совет, а конкретная помощь».
Она выслушала меня, не перебивая. Её лицо стало каменным.
«Гадёныши, – тихо выдохнула она, когда я закончила. – Ну ладно, Галя. Плакать будем потом. Сейчас будем действовать».
Следующие несколько дней я жила в странном, сосредоточенном ритме. Пока дома была внучка, я была образцовой бабушкой: кормила, спрашивала про уроки, смотрела с ней её дурацкие видеоролики. А как только она засыпала, я садилась за стол с Тамарой, которая приходила ко мне с папками и нотариальными бланками. Мы писали заявления, составляли бумаги, звонили по телефону. Мои руки не дрожали. Во мне была стальная пружина.
Ровно через неделю, как и обещали, вернулись Андрей с Катей. Они вошли с видом победителей, с чемоданами, полными гостинцев от тёщи.
«Ну что, мама, решила?» – с порога спросил Андрей, снимая куртку.
«Да, – спокойно ответила я. – Решила. Присаживайтесь, нам нужно поговорить».
Они переглянулись, сели на диван. Соня прошмыгнула в свою комнату.
«Я всё обдумала, – начала я, глядя им прямо в глаза. – Вы правы, мне тяжело одной. И вам, видимо, тяжело со мной. Поэтому я приняла решение».
Андрей облегчённо вздохнул. Катя приготовила одобрительную улыбку.
«Я не поеду в дом престарелых, – продолжила я. – Я съезжаю. На следующей неделе».
«Но… куда?» – не понял сын.
«Я выписалась из этой квартиры. Вчера. Я воспользовалась своим правом вернуться в свою прежнюю жилплощадь. Помнишь, у меня была однокомнатная на окраине? Я её не продала три года назад, как ты просил. Я её сдавала. Молча. А теперь съезжаю туда».
На лицах детей появилось изумление, быстро сменившееся раздражением.
«Мама, что за бред! Ты там одна скиснешь! И зачем ты это скрывала?» – вспыхнул Андрей.
«Чтобы был запасной аэродром, сынок. Как учил твой отец. Вы хотели решить квартирный вопрос без меня. Я решила его по-своему».
«Но… а как же мы? А Софочка? А наши планы?» – залепетала Катя.
«Ваши планы, касающиеся продажи моей квартиры, отменяются, – сказала я твёрдо. – Пока я жива, она не продаётся. А после… – я сделала паузу, достала из папки на столе свежий, заламинированный лист. – После моей смерти она будет передана в собственность города как социальное жильё для нуждающихся. Завещание я уже оформила у нотариуса».
В комнате повисла гробовая тишина. Андрей побледнел. Катя смотрела на бумагу, как кролик на удава.
«Ты… ты с ума сошла! Это наше наследство! – крикнул, сын.
«Нет, Андрей, – тихо ответила я. – Это моя жизнь. Моя память. И я не позволю превратить её в вашу новую машину. Вы решили, что я обуза. Я освобождаю вас от этой обузы. Полностью».
«Мама, мы же не это имели помните, что! Мы о тебе заботились! – запричитала Катя.
«Забота – это когда спрашивают. А не когда выносят приговор за праздничным столом, – я встала. Мои колени не дрожали. – Вы можете остаться здесь сегодня. Ужин в холодильнике. А завтра я начну собирать вещи. Мои вещи. Сервиз, фотоальбомы, книги мужа. Всё, что имеет для меня ценность. Остальное оставляю вам. В знак моей «заботы»».
Я вышла из гостиной в свою комнату. Не бывшую. Пока ещё свою. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось, но на душе было странно спокойно. Я слышала за дверью их приглушённые, взволнованные голоса, потом громкий хлопок входной двери – Андрей, видимо, вышел покурить на балкон.
Через час в мою комнату тихо постучали. Вошла Соня. Она подошла и молча обняла меня, уткнувшись лицом в плечо.
«Ты уезжаешь, баба Галя?» – спросила она шёпотом.
«Да, солнышко. Мне пора в свой дом».
«А ты… а ты не старая, – выдохнула тихо. – Ты добрая. Они не правы».
Я прижала её к себе, и тут по щекам потекли горячие, тихие слёзы. Не от горя. От горького облегчения.
Переезд занял три дня. Помогала Тамара и её зять с машиной. Я брала только самое важное: книги, фотографии, шкатулку с письмами мужа, свой чайный сервиз с незабудками, который мне подарила мама. Всё это поместилось в несколько коробок. Андрей ходил мрачный, пытался то уговаривать, то давить. Я просто молчала и упаковывала.
В последнее утро я поставила на кухонный стол ключи от квартиры. Рядом – конверт с копией завещания и бумагой о снятии с регистрационного учёта.
«Всё, – сказала я, заходя в гостиную, где они втроём сидели в тягостном молчании. – Я ухожу. Телефон я, конечно, менять не буду. Звоните, если что-то серьёзное. Соню, если захочет, буду ждать в гости. Но только если захочет она сама».
Я обняла внучку, кивнула сыну и невестке. И вышла.
На улице падал первый ноябрьский снег. Я села в машину к Тамаре. Когда мы тронулись, я не обернулась взглянуть на окна своей бывшей жизни.
Моя новая-старая однушка оказалась маленькой, но светлой. Пахло свежей краской – Тамара с мужем помогли сделать лёгкий ремонт. Я расставила книги на полку, повесила часы с кукушкой, поставила на кухонный стол сервиз с незабудками.
Вечером я впервые за много лет села пить чай одна. Не в ожидании кого-то, не прислушиваясь к шагам в коридоре, не думая, что нужно срочно помыть посуду, чтобы не мешать. Просто чай. С малиновым вареньем. За окном темнело, падал снег.
Телефон молчал. И в этой тишине не было одиночества. Была тихая, усталая, но несломленная победа. Я была дома. В своём доме. И ключ от него лежал только в моём кармане.
