Письмо от нотариуса пришло в четверг, в обычный конверте с маркой. Елена Петровна долго держала его в руках, чувствуя, как подушечки пальцев холодеют от гладкой бумаги. Она не ждала ничего хорошего – в ее возрасте официальные письма редко несут радость.
Ее утро начиналось с привычного ритуала: мелодичный бой настенных часов в гостиной, аромат свежезаваренного чая и густое малиновое варенье в хрустальной розетке. Елена Петровна аккуратно расстелила на коленях вязание – внучке Сашеньке на осень кофточку – и подошла к окну. За окном бушевала ранняя осень, а на душе было тихо и пусто, как в этой большой трехкомнатной квартире после отъезда мужа. Пять лет одиночества научили ее ценить покой. Она жила пенсией и небольшими накоплениями, копила на новый холодильник, а главным богатством считала тишину, свои книги в потрепанных переплетах, сервиз «Ладога», полученный в подарок на серебряную свадьбу, и старый фотоальбом, где она – молодая, в белом халате, только что получившая диплом фельдшера.
Единственным нарушителем этого хрупкого мира был сын Дмитрий. Он жил с семьей в другом районе, но его присутствие ощущалось всегда: просьбы одолжить денег до зарплаты («Ипотека, мам, ты же понимаешь»), внезапные визиты с внучкой Сашей, когда нужно было срочно «отлучиться по делам», и этот вечный, невысказанный упрек в ее глазах. Его жена, Ирина, милая при встрече, всегда смотрела на квартиру оценивающе, будто мысленно переставляла мебель.
В тот день Дмитрий приехал не один, а с Ириной. Они ввалились шумно, принеся с собой запах улицы и напряжение.
– Мам, мы тут решили обсудить один вопрос, – начал Дмитрий, не снимая куртки. – Квартирный вопрос.
В груди у Елены Петровны похолодело. Она молча указала им на стулья на кухне, сама села напротив, машинально поправляя салфетницу.
– Видишь ли, – продолжил сын, – у нас с Ирой кредиты, ипотека, Сашке скоро в школу. А тут эта история с работой… В общем, туго. А у тебя тут просто пустуют две комнаты.
– Они не пустуют, – тихо сказала Елена Петровна. – Там мои книги. Шкаф с бельем. Комната Михаила…
– Папы нет уже пять лет, мам, – жестко перебила Ирина. – Надо смотреть в будущее. Мы хотим как лучше. Для всех. Мы думали, что могли бы… ну, немного уплотниться. Переехать к тебе. Продать нашу однокомнатную и закрыть долги. А здесь всем будет просторно.
– Особенно тебе, – добавил Дмитрий, пытаясь улыбнуться. – Ты же всё равно одна, а тут и помощь по хозяйству, и внучка рядом. Мы тебе и комнату переделаем, все по-современному.
Она смотрела на их оживленные лица и не находила в них ни капли сомнения. Они всё решили. Без нее. Ее дом, ее крепость, где каждый уголок помнил смех мужа, первые шаги сына, превращался в простое жилое пространство, которое нужно «переделать по-современному».
– А мои вещи? – спросила она, и голос прозвучал хрипло. – Книги? Сервиз? Папины часы?
– Ну, мам, какие-то мелочи мы, конечно, оставим, – махнул рукой Дмитрий. – Но от многого пора избавиться. Это же просто хлам скапливается. Мы тебе поможем разобрать.
В горле встал комок, горячий и тугой. Она лишь кивнула, не в силах говорить. «Хлам». Полвека жизни – хлам.
Они стали готовиться к переезду с пугающей скоростью. Ирина, уже чувствуя себя хозяйкой, заказала дизайнерские обои. Дмитрий привез картон для упаковки. Елене Петровне отводилась роль тихой, благодарной старушки, которая вот-вот обретет счастье в кругу семьи.
Последней каплей стал сервиз. В субботу Ирина, разбирая буфет, выставила все двадцать четыре предмета на стол.
– Знаешь, мама, – сказала она задумчиво, – а ведь это хороший фарфор. Винтажный. За него сейчас на интернет-аукционах неплохо дают. Мы как раз на новую кухонную мебель немного не дотягиваем. Ты ведь им все равно не пользуешься? Он же только пылится.
– Я пользуюсь, – сквозь зубы проговорила Елена Петровна. – По праздникам.
– Какие уж тут праздники, – усмехнулась невестка. – Дай лучше нам, мы на хорошее дело пустим. А тебе купим обычный, современный набор, легкий.
В тот момент Елена Петровна увидела все с предельной ясностью. Не будет ни праздников, ни ее угла, ни ее жизни. Придут и заберут все: пространство, память, чашки, из которых пил ее Михаил. А потом, когда она станет совсем обузой, начнутся разговоры о том, чтобы «пристроить» ее в «уютный пансионат». «Мы же хотим как лучше».
– Нет, – сказала она неожиданно твердо. – Сервиз не трогайте. И вообще, пока что ничего не упаковывайте.
Ирина удивленно подняла брови, но промолчала.
А на следующее утро пришло то самое письмо от нотариуса. Приглашение на заверение документов по небольшому наследству от дальней родственницы – троюродной сестры ее покойной матери. Сумма была невелика, но для Елены Петровны значима. И в голове, медленно, как тяжелый механизм, начала выстраиваться мысль.
Она никому не сказала о письме. Сказалась на приеме у врача и поехала к нотариусу. Затем посетила старую знакомую, адвоката на пенсии, которая помогла составить нужные бумаги. Все заняло неделю.
В воскресенье Дмитрий с Ириной приехали с новыми каталогами мебели. Они были в приподнятом настроении.
– Мам, смотри, какой диван-книжка для гостиной мы присмотрели! Твой старый уже совсем просел.
Елена Петровна сидела в своем вольтеровском кресле, том самом, которое Дмитрий называл «дранью». На коленях лежала папка.
– Садитесь, – сказала она спокойно. – Нам нужно поговорить.
Они сели, обмениваясь веселыми взглядами – мол, вот, бабушка капризничает, сейчас уломаем.
– Я обдумала ваше предложение о совместном проживании, – начала она, глядя им прямо в глаза. – И я против.
В кухне повисла тишина.
– Что внушительный «против»? – опешил Дмитрий. – Мама, мы же все обсудили! Это же логично и…
– Для вас – логично, – перебила она. – Для меня – нет. Это мой дом. Моя память. И я не хочу, чтобы мои вещи называли хламом, а сервиз продавали на мебель.
– Да мы же пошутили! – всплеснула руками Ирина. – Ну, Елена Петровна, не обижайтесь!
– Я не обижаюсь. Я принимаю решение. – Елена Петровна открыла папку. – Первое, я сняла деньги, которые получила в наследство от тети Кати. На них я заказала капремонт в этой квартире. Он начнется через месяц. Жить здесь в это время будет невозможно.
У Дмитрия отвисла челюсть.
– Второе, пока будет идти ремонт, я уезжаю. Снимаю маленькую квартиру в другом районе. Мне нужно побыть одной.
– Это что за бред? – закричал сын, вскакивая. – На какие шиши? Ты с ума сошла! Ты же не потянешь две квартиры!
– Потяну, – ответила она ледяным тоном. – У меня есть моя пенсия и мои сбережения. А вы, как я поняла, с вашими долгами и ипотекой, помощи мне оказать не сможете. Так что справлюсь сама.
– Мама, да что с тобой? Мы же семья! Мы же хотим как лучше!
Этот фразе, звучавшей как оправдание любого произвола, больше не было места в ее душе.
– Вы хотели как лучше для себя, – тихо сказала она. – А я, , захотела как лучше для себя.
Она достала из папки последний документ и положила его на стол.
– Это новое завещание. Я сегодня его удостоверила. Моя квартира после моей смерти будет передана в фонд помощи одиноким пожилым людям. Там организуют здесь что-то вроде дневного центра. Чтобы тут снова был смех и жизнь, а не… расчет.
Дмитрий побледнел, как полотно. Ирина смотрела на бумагу, не веря глазам.
– Ты… ты ничего не оставляешь нам? Своей семье? Внучке? – прошептал сын, и в его голосе впервые за многие годы прозвучала не злость, а растерянность.
– Я оставляю вам самое главное – вашу самостоятельность, – сказала Елена Петровна. – Вы взрослые, умные люди, сами всё сможете. А мне пора жить своей жизнью. пока есть время.
Она встала. Разговор был окончен.
Через месяц, когда в квартире начался долгожданный ремонт, Елена Петровна пила чай с вареньем уже на маленькой, но своей кухне в съемной «однушке». За окном шумел незнакомый двор, но внутри был покой. Она купила себе один, но самый красивый чайный набор. И никто не смел назвать его хламом. Она снова взяла в руки вязание, и мысли ее были тихи и ясны. Она не выиграла миллион, не обрела роскоши. Но она вернула себе что-то гораздо более важное – уважение. сначала – к самой себе. А это чувство стоило дороже любого наследства.
