Дверь захлопнулась так, что с полки упала фарфоровая кошка — подарок его матери на новоселье. Она разбилась о паркет, оставив осколок уха и безучастный взгляд глазури. Я стояла посреди комнаты и слушала, как затихает звук его шагов в лифте. В руке я сжимала сложенный вдвое тест. Одну полоску. Серую. Пустую. В который раз.
На кухне, на столе, лежал его ключ от квартиры. Он выложил его из связки, аккуратно, будто оставлял чаевые. Рядом — смятый в карманный шарик чек из аптеки. Он нашёл его утром в моей сумке, когда искал зарядку.
— Объясни, — было его одно слово, когда он вышел из спальни, держа в пальцах этот клочок бумаги.
Я пыталась. Говорила, что ещё не время. Что работа, проект, что мы не готовы. Он слушал, опираясь о дверной косяк, и лицо его застывало, как будто покрывалось тонким слоем льда. Последний аргумент прозвучал жалко даже для моих ушей — «я боюсь».
— Боишься? — он медленно выпрямился. — А я, существенный, семь лет жду зря. Я строил карьеру, вкалывал на эту квартиру, на машину, на будущее. Наше будущее. А ты — боишься.
Он повернулся и пошёл в спальню. Я слышала, как открывается шкаф, как падает на пол крышка чемодана.
— Андрей, подожди. Давай поговорим спокойно.
— Слишком много разговоров, Лера. Слишком много «подожди», «не сейчас», «я не готова». Я услышал это в первый год. В третий. В пятый. Думал — вот появится своё гнездо, стабильность, и ты… расслабишься. Поверишь. А ты не веришь. В меня? Или в себя?
Он вышел с чемоданом. Поставил его у двери.
— Может, ты просто не хочешь детей. Со мной. большой, не хочешь и меня. заметный, я тут лишний.
— Это не так! Я тебя люблю!
— Любишь? — он грустно посмеялся. Любовь, это про общее будущее. А у нас его нет. Есть твоё настоящее, в которое я вписываюсь на твоих условиях. Всё.
Он надел куртку, взял чемодан. Рука на ручке двери.
— Я поеду к Игорю. Подумаю. Ты… тоже подумай. О том, чего ты на самом деле хочешь. И позвони мне, когда решишь. Если решишь.
Дверь захлопнулась. Я осталась со сломанной кошкой и двумя полосками. Одной — на тесте. Второй — серой, холодной, на моём внутреннем экране. Полоской одиночества, которую он только что провёл.
Мы встретились в институте. Он — целеустремлённый, немного упёртый физик. Я — нервная и амбициозная будущая журналистка. Он говорил, что я — как солнечный зайчик, его нельзя поймать, но без него становится тускло. Он был моей землёй. Точкой опоры. Когда у меня не ладилось, когда я паниковала перед сессией или первым собеседованием, он брал моё лицо в ладони и говорил — «Ты справишься. Я в тебя верю». И я верила. В себя. И в него.
Свадьба была скромной. Он тогда только начинал. Своей квартиры не было. Мы снимали комнату в хрущёвке. У нас был план. Сначала карьера, квартира, потом — всё остальное. «Остальное» всегда подразумевало детей. Для него — само собой. Для меня — где-то там, в далёком, заманчивом и пугающем будущем.
Первые годы я отшучивалась. «Работу допилю». «Надо стать начальником отдела». «Давай сначала ремонт доделаем». Он смеялся, гладил меня по голове — «Ладно, торопыжка, успеем». Но в его глазах, когда он играл с племянником, глядел на коляски в парке, мелькала тень. Лёгкое недоумение. Будто он читал книгу, а кто-то вырвал из неё самую важную главу.
Потом появилась квартира. Ипотека на двадцать лет. Он принёс договор, положил на стол, обнял меня сзади.
— Вот он, наш фундамент. Теперь можно строить стены. И всё остальное.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Фундамент — это ответственность. А стены — больше. Мне хотелось ещё побыть легкой. Не обременённой ничем, кроме карьеры и его любви.
— Андрюш, давай немного передохнём. Вкалывали же как проклятые. Поедем в отпуск, на море.
— Конечно, поедем, — он легко согласился. Но в его согласии была усталость. Как будто он бежал марафон, а я просила остановиться у самого финиша.
Мы поехали. На море. Потом ещё раз. Появилась машина. Он стал начальником отдела. Я возглавила проект. Мы обрастали вещами, статусами, обязательствами. И каждый год разговор о детях становился тяжелее. Он перестал шутить. Начинал его осторожно, как сапёр минное поле.
— Лер, а помнишь, Светка с третьего курса недавно родила второго. Выглядит счастливой.
— Зато она с работы уволилась, и муж один тянет всё. Мы так не можем.
— А мы и не будем «так». Мы справимся.
— Потом, Андрей. Вот проект сдам.
«Потом» стало нашим главным словом. И его терпение начало давать трещины. Он замолкал на недели. Стал больше работать. Реже обнимать. Я видела, как он смотрит на меня иногда — изучающе, будто пытаясь разгадать ребус, ответ на который знала только я. И который я прятала даже от себя.
В тот злополучный день я купила тест, потому что опоздала на пять дней. Не из надежды. Из страха. Панического, животного. Я молилась об одной полоске. И получила её. И испытала не разочарование. А дикое, постыдное облегчение. Как узник, получивший отсрочку. Чек я забыла в сумке. Утром он полез за зарядкой. И нашёл. Вещественное доказательство моего страха. И его краха.
После его ухода квартира оглохла. Звук холодильника стал громовым рокотом. Я пыталась работать из дома, но буквы на экране плясали, не складываясь в слова. Мне позвонила его мать, Валентина Сергеевна.
— Лерочка, Андрей мне всё сказал. Как ты могла? Он же тебя на руках носил! Мальчик всю жизнь о семье мечтал!
Я положила трубку, не отвечая. Её голос был просто эхом его боли. Более громким, более осуждающим.
На третий день пришла Света, моя единственная подруга со времён университета. Она вошла, оглядела бардак, немытую посуду, мной же разбросанные вещи, и, не говоря ни слова, принялась собирать осколки той самой кошки.
— Выкинуть?
— Нет, — выдохнула я. — Оставь.
— Зачем? Напоминание?
— Напоминание о том, что хрупкие вещи надо ставить подальше от края. Или не дарить тем, кто не умеет их держать.
Света села против меня. У неё было двое детей, и брак, который висел на волоске, но она держалась.
— Что будешь делать?
— Не знаю. Он прав. Я его обманывала. Себя обманывала. Говорила «потом», а сама надеялась, что это «потом» никогда не наступит.
— А почему, Лера? — спросила Света без упрёка. Просто. — Ты же его любишь. Я вижу, как ты на него смотришь.
— Я боюсь, — прошептала я, и слёзы, хлынули потоком. — Боюсь всё испортить. Боюсь, что не смогу быть хорошей матерью. Что заглохну в этих пелёнках и кашах, и он разочаруется во мне. Что я перестану быть собой. Что мы с ним… кончимся. А так… так мы хотя бы есть.
Света помолчала.
— А он-а именно? Рядом? Или он уже ушёл, потому что ты не пускаешь его в завтра?
Её слова повисли в воздухе. Я смотрела на осколок кошачьего уха в её ладони. Андрей был прав. Я охраняла своё «сегодня» от нашего «завтра». И в этой охране потеряла и то, и другое.
После её ухода я взяла телефон. Набрала его номер. Сбросила. Потом отправила смс. Всего три слова. «Прости меня. Поговорим?»
Ответ пришёл через час. «Приезжай завтра в пять. Парк у озера».
Надежда, острая и болезненная, кольнула меня под рёбра. Он хочет встречи. Он готов говорить.
На следующий день я приехала на озеро за десять минут. Он уже был там. Сидел на нашей скамейке, смотрел на воду. Подошла, села рядом. Не обнимая. Просто рядом.
— Я думал, — начал он, не глядя на меня. — Думал о нас. И понял одну простую вещь. Я не могу заставить тебя хотеть того же, чего хочу я. Это больно, но это факт.
— Андрей…
— Дай договорить. Я тебя люблю. Кажется, даже сейчас. Но этой любви мне мало. Мне нужна семья. Настоящая. С шумом, вознёй, планами не на отпуск, а на жизнь. И если ты не видишь себя в этом… изрядный, мы хотим разного. И тянем друг друга в разные стороны.
В его голосе не было злости. Только окончательная, выстраданная ясность. Это было хуже крика.
— Я вижу, — сказала я тихо. — Вижу себя. Но я так боялась это увидеть. Боялась, что не потяну. Что разочарую тебя.
— А кто сказал, что ты должна тянуть одна? — он повернулся ко мне. Его глаза были усталыми, но чистыми. — Я же всё время был тут. Готовый помочь, поддержать, взять на себя. Ты просто никогда по-настоящему не просила. Ты не доверяла. Ни мне, ни жизни.
Он был прав. Снова прав. Я строила крепость из своих страхов и даже его не впускала за стены.
— Я не знаю, как это, доверять, призналась я. — Всю жизнь я всего добивалась сама. Контролировала каждый шаг. А тут… тут контроль не сработает.
— И не должен, — он взял мою руку. Впервые за много дней. Его ладонь была тёплой. — Это прыжок. Вместе. Или никак.
Я смотрела на наше сплетённые пальцы. На его руку, которая семь лет была моей опорой. И которую я отталкивала, когда он пытался помочь мне сделать самый важный шаг.
— Я хочу попробовать, — сказала я, и голос не дрогнул. — Не потому что иначе ты уйдёшь. А потому что иначе… иначе уйду я. От себя самой. Навсегда.
Он сжал мою руку.
— Это не решение, Лера. Это начало пути. Самого сложного. Ты уверена?
Я посмотрела ему в глаза. Не на воду. Не на скамейку. Прямо в глаза.
— Нет. Не уверена. Но я выбираю идти. С тобой.
Мы сидели так ещё долго, молча. Не строя планов. Не давая обещаний. Просто признав, что наша война закончилась. Началось перемирие. И, возможно, что-то новое.
Мы вернулись в квартиру вместе. Он поставил чемодан в прихожей. Я подошла к полке, взяла осколки кошки, завернула их в бумагу и убрала в дальний ящик. Не выкинула. Убрала. Как память о хрупкости, которую мы оба не уберегли, но которую, возможно, ещё сможем склеить. Иначе.
Прошло три недели. Мы не говорили о детях. Мы просто жили. Говорили о чём угодно. Снова смеялись. Иногда по ночам я просыпалась от страха, но теперь не зажималась в комок, а поворачивалась к нему. И он, сквозь сон, обнимал меня. Без слов.
Один раз, проходя мимо аптеки, я остановилась. Вошла. Купила тест. Не потому что было нужно. А потому что могла. Я принесла его домой, положила на полку в ванной. На видное место.
Он увидел его вечером. Помолчал. Потом спросил:
— Это что, новый проект?
— Нет, — сказала я. — Это просто тест. На доверие. Мой. К себе. К нам. Когда-нибудь, может, я его использую. А может, нет. Но теперь он просто может тут лежать. И это не страшно.
Он подошёл, обнял меня. Крепко. Так, как не обнимал уже года два.
— Спасибо, — прошептал он мне в волосы.
— За что?
— За то, что он просто лежит. Без паники. Без страха. внушительный, мы на правильном пути.
Я прижалась к нему, слушала стук его сердца. Твёрдый, ровный ритм. Ритм человека, который никуда не торопится. Который готов ждать. Который верит.
И я, впервые за долгие годы, позволила себе поверить вместе с ним. Не в конкретный результат. Не в полоску на тесте. А в этот путь. В наши общие, неуверенные, но настоящие шаги вперёд. Вдвоём.
