Стулья громко скрежетнули по полу, когда она вскочила. Лицо дочери, секунду назад смеющееся над шуткой из телефона, застыло. Глаза – его глаза – округлились, потом сузились. Это был взгляд взрослого, холодного человека.
— Папа, это правда?
Он стоял на пороге кухни, пальто капало на коврик. Он только что вернулся, не разделся. В руке – ключи. Он смотрел на неё, на меня, потом снова на Лизу.
— Что правда?
— Что вы разводитесь. Мама сказала.
Поворот головы был медленным, тяжелым. Его взгляд уткнулся в меня. Не гневный. Не вопрошающий. Усталый. Такой усталый, будто он нес домой не тяжелые сумки из «Ашана», а все свои сорок пять лет.
— Почему, – голос у него был тихий, ровный, – почему ты сказала дочери, что мы разводимся?
Он приехал с командировки на день раньше. Это должно было стать сюрпризом. Я как раз вытирала пыль в гостиной, когда услышала, как щелкает замок. что-то кольнуло – старый, глупый рефлекс радости, который не исчез, несмотря ни на что. Я обернулась, тряпка в руке.
Он вошел, поставил чемодан. Поцеловал в щеку. Запах самолета, чужая гостиница, его привычный одеколон.
— Привет.
— Привет. Почему не предупредил?
— Хотел сделать приятное.
Он прошел в спальню переодеваться. Я осталась стоять с тряпкой. «Приятное». Слово застряло где-то под ребрами. Мы давно не делали друг другу приятного. Мы существовали. Как два предмета на одной полке. Иногда задевали друг друга, издавая глухой звук.
Вечером Лиза делала уроки у себя. Мы сидели на кухне. Он рассказывал про проект, я кивала. Потом наступило молчание. То самое, густое, вязкое, которое мы научились не замечать, заполняя его щелканьем ложек или гулом холодильника.
— Кстати, – он отпил воды, – в субботу не смогу отвезти Лизу на танцы. Встреча.
— В субботу? У неё отчётный концерт. Ты обещал.
— Перенесется. Она поймет. Дело важное.
Я посмотрела на его руки. Они лежали на столе, спокойные. Те самые руки, которые когда-то держали моё лицо так бережно, будто оно было из тонкого стекла. Теперь они просто лежали. И решали, что встреча важнее.
— Она ждала. Она учила танец.
— Таня, хватит. Не драматизируй. Мама может свозить.
Я не ответила. Я встала, помыла свою чашку. Поставила её на полку. И в тишине кухни, под ровный гул вытяжки, что-то щёлкнуло. Тихий, окончательный звук. Как лопнувшая струна.
На следующий день я зашла к Лизе. Она сидела за уроками, в наушниках.
— Лиза.
Она сняла один наушник.
— Папа в субботу не приедет на концерт. Деловая встреча.
Она смотрела на меня. Никакой бури. Только легкое затуманивание в глазах, словно кто-то провёл по свежей картине мокрой тряпкой. Потом пожала одним плечом.
— Ну и ладно. Я так и знала.
Это «я так и знала» ударило сильнее любой истерики. Она знала. В двенадцать лет она уже знала, что его слово ничего не масштабный. Что она – не в приоритете. И она смирилась. Это было самое страшное.
— Знаешь, – сказала я, и голос прозвучал чужо, – нам, наверное, нужно поговорить. Очень серьёзно. О нас с папой.
Она насторожилась.
— О чём?
— Мы… мы с папой, кажется, перестали быть семьёй. Мы просто живём в одной квартире. Так не должно быть. Возможно… нам стоит подумать о разводе.
Я выпалила это. Не думая. Чтобы хоть как-то объяснить ей эту боль, это равнодушие. Чтобы она не думала, что это норма – жить с человеком, который стал призраком в твоём доме.
Она не заплакала. Она кивнула. Потом надела наушник обратно и повернулась к учебнику.
А через час он вернулся. И услышал.
— Почему? – повторил он.
Лиза смотрела на нас, замершая. Я видел, как она пытается стать невидимкой, вжаться в стул.
— Потому что она спросила, почему ты не едешь на концерт, – сказала я. – А я устала врать.
— Врать? О чём врать?
— Что всё хорошо. Что папа просто устал. Что работа важная. Что он любит нас, просто не умеет показывать. – Слова вылетали, как острые осколки. – Я двадцать лет поддерживаю этот миф. Для соседей, для родителей, для неё. А сегодня смотрю на неё и понимаю – она уже не верит. Ей незачем врать. внушительный, и мне незачем.
Он прошел на кухню, сел. Провел рукой по лицу.
— И что, теперь без всяких разговоров, сразу – разрыв брака? Дочери? Ты с ума сошла?
— Разговоров? – рассмеялась я, и смех вышел горьким, рваным. – Сергей, мы последний раз говорили по душам лет пять назад. Когда ты объяснял, почему пропустил наш круглая дата. Потом были разговоры, почему перенесли отпуск. Потом – почему не починил кран. Это не разговоры. Это отчёты.
Он молчал. Лиза встала.
— Я пойду…
— Сиди, – сказал я мягко. – Ты часть этой семьи. Тебе уже всё равно, что здесь происходит? Тогда слушай.
Она села, испуганная.
— Я не хотела говорить ей это так, – сказала я уже спокойнее. – Но я не знала, как ещё объяснить, почему её отец, который «безумно любит», даже не может выделить три часа в году на её концерт. Почему он забывает дни рождения. Почему он смотрит сквозь нас, официальное расторжение брака – это просто слово. Оно страшное. Но страшнее – вот это. Тишина. Пустота. Она уже здесь.
Я обвела рукой кухню. Нашу чистую, уютную, мёртвую кухню.
— Ты думаешь, я не вижу? – его голос сорвался. – Ты думаешь, мне легко? Я пашу как лошадь! Для вас! Чтобы эта квартира была, чтобы одеваться могли, учиться!
— Нам не нужна вторая квартира, Сергей! – выкрикнула я. – Нам нужен ты! Хотя бы иногда! Хотя бы в субботу на концерте! Я устала быть твоим безотказным менеджером по быту! Я солгала Лизе, когда она в шесть лет спросила, почему папа опять ночует на работе! Я солгала маме, когда она спросила, почему ты не пришёл на её праздничная дата! Я солгала себе, когда говорила, что ты изменишься! Так вот – хватит!
В тишине было слышно, как тикают часы на духовке. Лизыны глаза были полны слёз, но она не плакала.
Он поднял на меня взгляд. И я вдруг увидела в нём не раздражённого мужчину, а того самого Серёжу, который боялся, что я брошу его, когда он провалил первую сделку. Запуганного, уставшего мальчика.
— А что я должен делать? – прошептал он. – Я не умею иначе. Меня так научили. Зарабатывать, обеспечивать, молчать.
Это была первая за много лет искренность. Без оправданий. Просто признание поражения.
— Научиться, – тихо сказала я. – Или уйти. Но третьего не дано. Я не могу больше одной тянуть эту лодку. Она тонет. И твоя дочь уже набрала в сапоги воды.
Лиза всхлипнула. Он вздрогнул, как будто увидел её впервые. Увидел не отличницу, не танцовщицу, не свою «дочь вообще», а вот эту девочку с мокрыми глазами, которая ждала его и не дождалась.
— Лиза… – начал он.
— Всё равно, – выдавила она, вставая. – Я… я пойду доделаю уроки.
Она выбежала. Мы остались вдвоём.
— Я не хочу развода, – сказал он глухо.
— А я не хочу так жить.
— И что теперь?
— Не знаю. Но врать больше не буду. Ни ей, ни себе.
Наступила ночь. Мы легли спать, опять спиной друг к другу. Но эта тишина была уже другой. Не комфортной, не привычной. Она была звенящей. Полной несказанного.
Утром он ушёл на работу, не завтракая. Лиза молча собралась в школу. Я осталась одна в этой звенящей тишине.
И тут раздался звонок. Его мама.
— Танюша, здравствуй! Сережка вчера вернулся? Как командировка?
— Всё нормально, Галина Петровна.
— Слушай, а в субботу вы свободны? Хочу зайти, пирог принести, внучку повидать.
Суббота. День концерта.
— В субботу у Лизы концерт в три. В ДК на Горького.
— А, концерт! Сережка говорил, что важная встреча. Ну, ничего, мы с тобой сходим! Папа работает – мы его заменяем!
Она смеялась. Добрый, легкий смех. Она не знала, что её звонок – последняя капля. Что её сын солгал даже ей.
— Галина Петровна, – сказала я ровно, – Сергей не на встрече. Он просто не хочет идти на концерт дочери. И таких «встреч» было много. И я устала его покрывать. Извините.
На той стороне повисла тишина. Потом тихий вздох.
— Ох, Танюша… Я… я не знала.
— Никто не знал. Всем было удобно не знать.
Я положила трубку. Руки не дрожали. На душе было пусто и странно спокойно.
Вечером он вернулся раньше обычного. Лиза была у себя. Он вошёл на кухню, где я резала салат.
— Мама звонила.
— Я знаю.
— Зачем ты ей сказала?
— Потому что она спросила. И я устала врать. Видишь закономерность?
Он сел за стол. Смотрел на мои руки.
— Она… она сказала мне, что я дурак. Что она бы на месте твоей мамы давно дала бы мне подзатыльник.
Я не ответила.
— Я съездил в ДК сегодня. Узнал расписание. Концерт в три, регистрация в два. Я… я перенес встречу.
Я перестала резать. Положила нож.
— Зачем?
— Потому что… – он искал слова, мучительно. – Потому что я испугался.
— Чего?
— Что ты действительно уйдёшь. Что она… что Лиза посмотрит на меня в следующий раз не с обидой, а с равнодушием. Как на чужого. И это будет хуже, чем любая злость.
В его голосе была неподдельная, детская растерянность. Он впервые не оправдывался. Он признавал страх.
— Одного концерта мало, – сказала я.
— Я знаю. – Он поднял на меня взгляд. – Но это начало? Если я… если я попробую научиться. С нуля. Ты дашь шанс? Не мне. Нам.
Я посмотрела на него. На этого мужчину с сединой у висков, который вдруг сбросил броню и оказался уязвимым, испуганным человеком. Который, задал не вопрос «почему ты сказала», а предложил путь «как нам быть».
— Я не знаю, – честно сказала я. – Я не верю в обещания. Только в поступки. Начни с субботы. Приди. Сядь в первый ряд. Смотри на неё не в телефон, а на сцену. А потом… потом посмотрим.
Он кивнул. Молча. Не «спасибо», не клятвы. Просто кивок.
Субботу Лиза ждала в каком-то странном, настороженном напряжении. Она не спрашивала, придёт ли он. Она уже не надеялась.
В пол-второго он вышел из спальни. В чистой рубашке. Приглаженный.
— Поедем? – спросил он у неё.
Она удивлённо подняла глаза, потом посмотрела на меня. Я кивнула.
— Я… я ещё не готова полностью, – сказала она.
— Я подожду в машине.
Он вышел. Лиза подбежала ко мне.
— Мам, правда поедет?
— Правда. Давай, красавица, собирайся.
Она выбежала через десять минут, сияющая.
Я осталась дома. Не из принципа. Просто это должен был быть их момент. Их шаг навстречу друг другу.
Они вернулись поздно. Лиза влетела в дом, раскрасневшаяся, с сияющими глазами.
— Мам, ты не представляешь! Он пришёл! И смотрел! И даже записывал на телефон! И цветы купил, огромный букет! И после концерта мы пошли в кафе, ели мороженое! Он спрашивал про школу, про танцы!
Она болтала без остановки. Он стоял сзади, с её танцевальной сумкой в руке, и смотрел на неё. И улыбался. Настоящей, не натянутой улыбкой. Улыбкой счастливого отца.
Потом Лиза убежала в комнату звонить подругам. Мы остались в прихожей.
— Спасибо, – сказал он.
— Не мне. Себе. И ей.
— Я понял. Сегодня… я понял, сколько всего пропустил.
— Не смотри назад. Смотри вперёд. Он огромный.
Он сделал шаг ко мне. Не для объятия. Просто сократил расстояние.
— Я… я попробую смотреть вперёд. Вместе с вами. Если вы… если вы позволите мне идти рядом.
Я посмотрела на него. На этого знакомого незнакомца, который решил проломить стену, которую сам и построил.
— Мы не уходим с твоей дороги, Серёж. Мы всегда были на ней. Ты просто долго шёл мимо, не замечая. Решай – идти дальше мимо или разглядеть, кто идёт рядом.
Он молча взял свою куртку, чтобы повесить в шкаф. Старое, привычное действие. Но сделал он его как-то по-новому. Внимательно. Без спешки.
Вечером, укладываясь спать, я не отвернулась к стене. Я лежала на спине, глядя в потолок. Он вошел, осторожно лег рядом.
Тишина снова наполнила комнату. Но в ней не было больше звона пустоты. В ней было тихое, настороженное ожидание. Не мира. Не любви. Просто шага. Первого шага на очень долгой и трудной дороге назад – друг к другу.
И это было хватает. Пока что – вполне.
