— Кать, это не Андрюшина куртка? Я не помню такой.
Голос свекрови, Зои Павловны, прорезался сквозь гул прощальных разговоров и звон рюмок. Катя, выжатая как лимон после девяти дней поминок, похорон и непрерывного потока сочувствующих, устало повернула голову. На крючке в прихожей, рядом с ее пуховиком, висела незнакомая мужская куртка — дешевая, болоньевая, грязно-синего цвета.
— Нет, Зоя Павловна, — ответила Катя, подливая себе в кружку остывший чай. — Андрей бы такое в жизни не надел. Наверное, кто-то из гостей оставил.
— Странно, — свекровь прищурилась, словно куртка была личным оскорблением. — Вроде все свои были. Андрей, он ведь…
Зоя Павловна не договорила. В дверь позвонили. Коротко, настойчиво.
— О, Господи, опять, — простонала Катя. — Кого там еще принесло? Все, кто хотел, уже тут помянули.
— Может, соседи? — предположила Зоя Павловна, с явным недовольством отрываясь от изучения куртки. — Открой, Катя. Нехорошо.
Катя тяжело вздохнула и поплелась к двери. Ее двухкомнатная квартира, еще недавно бывшая их с Андреем уютным гнездышком, теперь пропахла запахом водки, увядающих гвоздик и вчерашнего борща. Гости разъехались час назад, оставив после себя грязную посуду и гнетущую тишину. Кроме них со свекровью никого не было.
ф
Она щелкнула замком. На пороге стояла женщина лет тридцати пяти, симпатичная, но с усталым, осунувшимся лицом. На ней была та самая синяя куртка. Рядом с ней, вцепившись в ее штанину, прятался мальчик лет пяти с серьезными карими глазами.
— Вы к кому? — спросила Катя без особого энтузиазма.
— Простите, — голос у женщины был тихий, но твердый. — Вы Екатерина? Жена Андрея?
— Жена? — переспросила Катя, и горький комок подкатил к горлу. — Уже вдова. Вы кто?
Женщина опустила глаза на мальчика, словно собираясь с силами.
— Я Марина. А это Тёма… Сын Андрея.
Воздух в прихожей загустел, стал вязким. Катя сначала не поняла. Мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Сын? Какой еще сын?
— Вы ошиблись, — сказала она холодно. — У Андрея нет и не было детей. Вы, наверное, адресом ошиблись.
— Нет, — покачала головой Марина. — Здесь жил Андрей Васильевич?
— Жил, — подтвердила Катя, ощущая, как внутри закипает глухое раздражение. — Теперь не живет. Всего доброго.
Она попыталась закрыть дверь, но Марина выставила вперед руку, не давая ей этого сделать.
— Пожалуйста, выслушайте, — попросила она. — Я не хотела так, на поминках… Я ждала, когда все разойдутся.
— Что такое? — раздался из-за Катиного плеча скрипучий голос Зои Павловны. Свекровь, привлеченная затянувшейся паузой, выплыла в прихожую. Она смерила незнакомку и ребенка оценивающим взглядом. — Кто это, Катя?
— Никто. Ошиблись адресом, — отрезала Катя.
— Ничего мы не ошиблись! — вдруг подал голос мальчик. Он перестал прятаться и теперь смотрел на Катю с детской обидой. — Тут папа Андрей жил.
Зоя Павловна ахнула и прижала руку к груди. Ее глаза забегали с лица Марины на лицо мальчика и обратно.
— Папа Андрей? — переспросила она, и в ее голосе послышались незнакомые, заискивающие нотки. — А как твоя фамилия, мальчик?
— Воробьёв, — уверенно ответил пацан. — Артём Андреевич.
У Кати земля ушла из-под ног. Воробьёв. Фамилия Андрея.
— Зоя Павловна, это какая-то афера! — почти закричала Катя, пытаясь перехватить инициативу. — Они сейчас денег просить начнут!
— А мы посмотрим, — проговорила свекровь, и ее взгляд стал острым, как скальпель. Она властным жестом отодвинула Катю в сторону. — Проходите. Чайник еще не остыл.
— Зоя Павловна! — возмутилась Катя.
— Молчи, — цыкнула свекровь. — Моего сына касается. Сама разберусь.
Марина с мальчиком, чувствуя смену власти, неуверенно шагнули через порог. В тесной прихожей сразу стало нечем дышать.
***
На кухне, за круглым столом, покрытым видавшей виды клеенкой, воцарилось напряженное молчание. Катя демонстративно мыла посуду, с силой шоркая губкой по тарелкам, словно пыталась стереть с них не только остатки еды, но и последние десять минут своей жизни. Зоя Павловна усадила Марину с сыном и теперь изучала их с видом криминалиста.
— Значит, говорите, сын Андрея? — начала допрос свекровь.
— Да, — спокойно ответила Марина. Она сняла с Тёмы курточку и шапку. Под ними оказалась теплая кофта и джинсы. Мальчик сразу юркнул под стол, где начал возить по полу маленькой машинкой, которую извлек из кармана.
— А когда это Андрей успел? Он с Катериной почти двадцать лет прожил, — ядовито заметила Зоя Павловна, бросив взгляд на спину невестки.
— Шесть лет назад, — не моргнув глазом, ответила Марина. — Мы познакомились, когда он к нам в город по работе приезжал. В командировку.
Катя замерла с тарелкой в руке. Шесть лет назад. Точно. У Андрея была длинная командировка в Воронеж. Он тогда еще рассказывал, как его заселили в паршивую гостиницу, как он скучает… Скучает, значит.
— Глаза-то… — пробормотала Зоя Павловна, наклоняясь и пытаясь разглядеть лицо мальчика под столом. — Глаза-то наши… Андрюшины. И ямочка на подбородке.
— Не выдумывайте, Зоя Павловна, — огрызнулась Катя, ставя тарелку в сушилку с таким грохотом, будто хотела ее расколоть. — Любого ребенка можно под любого мужика подогнать, если очень хочется.
— А я и не подгоняю! — взвилась свекровь. — Я вижу! Я мать, я сына своего как облупленного знаю! И внука узнаю!
— Внука?! — Катя развернулась, вытирая руки о фартук. — Вы с ума сошли?! Какого внука?! Приперлась какая-то баба с улицы, привела ребенка, а вы уже и уши развесили!
— А ты что предлагаешь? Выгнать их? — прищурилась Зоя Павловна. — А если это и правда кровь Андрюшина? Хочешь его на улице оставить?
— Ничего я не хочу! — Катя устало опустилась на табуретку. — Я хочу, чтобы этот цирк закончился. Чего вам надо? — обратилась она прямо к Марине. — Денег? Наследства?
Марина подняла на нее свои уставшие глаза.
— Мне ничего не надо. Андрей Тёме помогал. Немного, но регулярно. Я просто хотела, чтобы он с бабушкой познакомился. А потом… потом вот это всё случилось.
Она достала из кармана куртки телефон и что-то в нем полистала. Затем протянула его Кате.
— Вот.
На экране была фотография. Андрей, ее Андрей, улыбался своей фирменной широкой улыбкой. Он сидел на лавочке в каком-то парке, а на коленях у него сидел этот самый Тёма, только помладше. Андрей обнимал его, и на его лице было то самое выражение, которое Катя видела тысячи раз, — смесь нежности и легкой иронии.
У Кати перехватило дыхание. Это было не подделать.
— Это… фотошоп, — выдавила она, но голос прозвучал неубедительно.
— У меня таких десятки, — тихо сказала Марина. — И свидетельство о рождении есть. Отцовство — Воробьёв Андрей Васильевич.
— Да это свидетельство можно за три копейки нарисовать! — не сдавалась Катя.
— А то, что Тёма от аллергии на цитрусовые мучается, как и Андрюша мучился, тоже нарисовать? — вдруг встряла Зоя Павловна. — И то, что он левша? Как и все мужчины по нашей линии?
Катя посмотрела на мальчика под столом. Он действительно держал машинку в левой руке.
— Это совпадение, — пробормотала она, но вера в собственные слова таяла с каждой секундой.
— Так, — Зоя Павловна хлопнула ладонью по столу, переключая внимание на себя. — Цирк, говоришь? Хорошо. Устроим тебе цирк. Сделаем ДНК-тест. И всё станет ясно. Ты, — она ткнула пальцем в Марину, — согласна?
— Согласна, — кивнула Марина.
— А ты, Катерина? — свекровь впилась в нее взглядом. — Или боишься правду узнать? Боишься, что не одна ты у моего Андрюшеньки была?
Катя почувствовала, как по щекам бегут злые, беспомощные слезы. Она встала, подошла к окну и вцепилась в холодный подоконник. За окном сгущались сумерки. Обычный вечер в обычном спальном районе. Только ее обычная жизнь только что разлетелась вдребезги.
— Делайте что хотите, — процедила она, не оборачиваясь. — Мне всё равно.
Но это была ложь. Ей было не всё равно.
***
Две недели тянулись, как резиновые. Катя жила в тумане. Ходила на работу, готовила еду, общалась с коллегами — всё на автомате. Зоя Павловна в первый же вечер забрала у Марины адрес, а на следующий день организовала поход в частную клинику. Тёме и свекрови взяли мазки. Андрюшин образец — щетку и бритву — Катя отдала сама, с каким-то мстительным удовольствием. Пусть. Пусть эта правда, какой бы она ни была, вылезет наружу и сожжет всех.
Зоя Павловна за это время превратилась в фурию. Она звонила Кате по десять раз на дню.
— Катя, ты представляешь, я была у них! — кричала она в трубку. — Живут в однушке на окраине, клоповник! А Тёмочка какой! Умненький, вежливый! Все мои гостинцы взял!
— Рада за вас, Зоя Павловна, — механически отвечала Катя.
— Ты не рада, ты злишься! — не унималась свекровь. — Злишься, что мой Андрюша не только твой был! Эгоистка! Он живой человек был, мужчина! Что ж ему, в монастырь уйти, раз ты родить не смогла?
Этот удар был ниже пояса. Они с Андреем пробовали, долго пробовали. Не получилось. Потом махнули рукой. «Нам и вдвоем хорошо, Катюх», — говорил он. Оказалось, не так уж и хорошо.
Когда из клиники позвонили и сказали, что результаты готовы, у Кати похолодели руки. Забирать конверт поехала она одна. Зоя Павловна наседала, чтобы поехать вместе, но Катя отрезала: «Квартира моя, я хозяйка, я и заберу».
Она сидела на кухне с этим белым конвертом в руках. Квартира, вычищенная и прибранная, снова пахла ее любимым кофе и чистотой. Никаких поминок, никакой водки. Но пустота от этого казалась еще более оглушительной.
Раздался звонок в дверь. Катя знала, кто это. Она открыла. На пороге стояли Зоя Павловна и Марина с Тёмой. Свекровь была при параде, в лучшем платье и с укладкой. Марина — всё в той же синей куртке, но лицо посвежее, на щеках даже легкий румянец.
— Ну? — нетерпеливо спросила Зоя Павловна, проходя на кухню. — Что там?
— Присаживайтесь, — ровным голосом сказала Катя.
Все трое уселись за стол. Тёма сразу полез под него с той же самой машинкой. Казалось, он вообще не замечает происходящего.
Катя медленно, с хирургической точностью, надорвала край конверта. Достала сложенный вдвое лист бумаги. Развернула. Глаза сами нашли нужную строчку.
«Вероятность отцовства — 99,999 процента».
Она положила лист на стол.
— Я знала! — торжествующе вскрикнула Зоя Павловна. Она бросилась к столу, схватила листок и принялась его разглядывать, словно это выигрышный лотерейный билет. — Знала! Внучек мой! Родной!
Она рванулась к Тёме, который удивленно высунул голову из-под стола.
— Тёмочка, иди к бабушке! — заворковала она, пытаясь обнять мальчика.
Тёма испуганно отпрянул и спрятался за мамину ногу.
Марина смотрела на Катю. На ее ресницах блеснула одинокая слеза, но губы были плотно сжаты. Она победила.
А Катя… Катя не чувствовала ничего. Ни злости, ни обиды. Только ледяное, звенящее опустошение. Двадцать лет брака. Двадцать лет любви, ссор, примирений, общих планов, совместных отпусков, дурацких шуток, понятных только им двоим. Двадцать лет, которые теперь были перечеркнуты этой бумажкой и маленьким мальчиком, испуганно выглядывающим из-за маминой юбки.
— Так, — сказала она вдруг так твердо, что и Зоя Павловна, и Марина вздрогнули. — Хватит.
Свекровь недовольно обернулась.
— Что «хватит»? Ты радоваться должна! У тебя теперь племянник есть!
— Он мне не племянник, — отрезала Катя. — И вам он не внук, Зоя Павловна.
— Как это не внук?! — возмутилась та.
— А вот так, — Катя встала и оперлась руками о стол. — Он сын вашего сына, которого он шесть лет скрывал. Это другое.
Она перевела взгляд на Марину.
— Я вам предлагаю сделку.
— Какую еще сделку? — насторожилась Марина.
— Я не оспариваю отцовство. Вы с этим документом можете идти к нотариусу и претендовать на долю Андрея в этой квартире. По закону, ребенок — наследник первой очереди, наравне со мной и Зоей Павловной. Но продать эту квартиру без моего согласия вы не сможете. Будете жить тут все вместе? В этой двушке? Вы, я и Зоя Павловна, — Катя усмехнулась. — Думаю, через неделю кто-то кого-то прирежет.
Марина молчала, понимая ее правоту.
— Ты на что намекаешь, змея? — прошипела свекровь.
— Я намекаю вот на что, — продолжала Катя, не обращая на нее внимания. — Вы, Марина, не подаете на наследство. Отказываетесь от доли в этой квартире. Взамен… взамен я продаю дачу. Она оформлена только на меня, Андрей к ней никакого отношения не имеет. Это мой личный актив. Дача хорошая, участок шесть соток, дом кирпичный. Продам, и половину денег отдам вам. Наличными.
Зоя Павловна задохнулась от возмущения.
— Дачу?! Нашу с Андрюшенькой дачу?! Где он каждую досочку своими руками…
— Зоя Павловна, помолчите, — прервала ее Катя. — Дачу мы покупали на мои деньги от проданной бабушкиной квартиры. Ваши досочки тут ни при чем.
— И что мне с этой половиной делать? — спросила Марина.
— Что хотите, — пожала плечами Катя. — Можете купить себе квартиру в своем Воронеже. На однушку точно хватит. Или даже на двушку на окраине. У вашего сына будет свой угол. Его отец не смог ему этого дать. Так что считаю это справедливым.
— Ты… ты внука продаёшь! — наконец сформулировала мысль Зоя Павловна.
— Я покупаю свое спокойствие, — холодно ответила Катя. — По-моему, честно. Ну так что, Марина? Либо непонятные перспективы с дележкой этой хаты, либо живые деньги и своя квартира. Решайте.
Марина смотрела на сына, который все так же жался к ее ноге. Потом на Катю. Потом на разъяренную Зою Павловну.
— Я согласна, — сказала она тихо.
— Что?! — взвыла Зоя Павловна. — Марина, ты что творишь? Это же наш мальчик! Он должен тут жить, знать свою семью!
— У него есть семья. Это я, — твердо сказала Марина. — А эта квартира… мне тут не место. И Тёме тоже.
— Вот и договорились, — кивнула Катя, чувствуя, как ледяной панцирь вокруг сердца становится только толще. — Завтра идем к нотариусу.
***
Прошло два месяца. Дача была продана. Деньги поделены. Катя сидела в пустой комнате теперь уже бывшей дачи. Покупатели разрешили ей забрать кое-какие мелочи. Она сложила в коробку старые фотоальбомы, пару любимых кружек и несколько Андрюшиных рыболовных снастей.
Зазвонил телефон. На экране высветилось «Зоя Павловна». Катя поморщилась, но ответила.
— Да.
— Катя, ты где? — раздался в трубке ворчливый голос. — Я звоню, звоню… На кладбище к Андрюше съездить надо, сорок дней уже прошли.
— Езжайте, Зоя Павловна, — ответила Катя, разглядывая пылинки в солнечном луче. — У вас теперь есть с кем.
В трубке повисло молчание.
— Это ты на Тёмочку намекаешь? — наконец спросила свекровь, и в ее голосе послышалась обида.
— А на кого же еще?
— Ну и съезжу, — надулась Зоя Павловна. — Только он… он чужой какой-то. Неласковый. «Бабушкой» меня не называет. Только «тётя Зоя». Марина ему не велит.
— А вы чего хотели? — хмыкнула Катя. — Чтобы чужой ребенок с бухты-барахты на шею вам бросился?
— Он не чужой, он кровь моя!
— Это для вас он кровь. А для него вы — чужая тетка, которая раз в неделю приходит, притаскивает дурацкие конфеты и пытается его затискать. Это его не радует. Это его пугает.
— Да пошла ты, — бросила Зоя Павловна и повесила трубку.
Катя усмехнулась. Она убрала телефон в карман и взяла в руки старый поплавок, который Андрей когда-то выстрогал из гусиного пера. Они тогда были молодые, только поженились. Сидели на берегу этой самой речки, на которую выходило окно дачи. Андрей учил ее забрасывать удочку, смеялся, целовал в обветренные губы…
Она вертела поплавок в пальцах. Гладкий, легкий. Частичка ее прошлой жизни. Жизни, которой больше не было. Которую у нее украли. И украл не Тёма, не Марина, не злая свекровь. Украл ее любимый, единственный, родной человек.
Катя сжала поплавок в кулаке так, что хрупкое перо треснуло. И швырнула его в угол пустой комнаты.
— Брехло ты, Андрюша, — прошептала она в звенящую пустоту. — Простое деревенское брехло.
