— И где ключи?
Голос Валеры — резкий, деловой — прорезал густую тишину ритуального зала, пропитанную запахом хвои, воска и увядающих гвоздик. Катя вздрогнула, будто ее ткнули иголкой. Она смотрела на отца, лежащего в обитом бордовым бархатом гробу. На нем был единственный приличный костюм, купленный лет пятнадцать назад на свадьбу троюродной племянice. Костюм был ему велик — отец усох, съежился за последний год.
— Какие ключи? — не поворачивая головы, глухо спросила Катя.
— От квартиры, какие еще, — Валера нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Его дорогие кожаные туфли скрипнули на кафельном полу. — Мне вещи забрать надо. И вообще, посмотреть, что там и как.
— Сейчас? — вскинулся младший, Андрей. Он стоял чуть поодаль, самый бледный из троих. — Валер, ты серьезно? Отец еще тут…
— А что «тут»? — Валера махнул рукой в сторону гроба. — Он уже ничего не видит и не слышит. А у меня завтра поезд в Москву, мне тянуть некогда. Кать, давай ключи.
Катя медленно повернулась. Ее лицо, отекшее от слез и бессонной ночи, было похоже на серую маску.
— Не дам.
— Это еще почему? — в голосе Валеры звякнул металл. — Я такой же сын, как и ты. Имею право.
— Право ты имеешь, — Катя усмехнулась одним уголком рта, и эта усмешка вышла страшнее плача. — А вот совесть — не факт. Приехал вчера вечером, на все готовое. Скорбь изобразил. Я тут с ним последний год нянчилась, а ты, значит, припёрся ключики требовать?
— Я деньги присылал! — огрызнулся Валера. — Или ты забыла? Каждый месяц.
— Деньги он присылал… — протянула Катя, и в ее голосе зазвучал откровенный яд. — Тысяч по пять, да? Думал, откупился? А кто ему жрать готовил, когда он сам уже ложку держать не мог? Кто задницу ему подтирал, а, Валера? Ты из своей Москвы? Или, может, Андрюша из своей общаги институтской? Я! Одна я!
Старушка в черном платке, сидевшая на лавочке у стены, испуганно покосилась на них и торопливо перекрестилась.
— Прекратите, — зашипел Андрей, дернув обоих за рукава. — Люди смотрят. Пойдемте отсюда.
— А я и не начинала! — Катя вырвала руку. — Это твой братец тут бизнес-план строит, пока отец не остыл! Наследство делит!
— Да какое там наследство? — фыркнул Валера. — Двушка в хрущевке на окраине? Не смеши меня, у меня машина дороже стоит. Просто это память.
— Память, значит? — Катя шагнула к нему вплотную. От нее пахло корвалолом и чем-то еще, кислым, несвежим. — А где твоя «память» была, когда он тебя просил в больницу его свозить? Сказал, занят. «Возьми такси». Где твоя «память» была на его юбилей? «Кать, поздравь от меня, у меня проект горит». Или ты думаешь, я отцу твои отмазки не передавала? Он все знал. Знал, что сынок его московский нос воротит от старика.
— Катя, хватит! — Андрей уже не просил, а требовал. Он схватил сестру за плечо и потянул в сторону выхода из зала. Валера, побагровев, пошел за ними.
В тусклом коридоre пахло хлоркой и казенщиной. Они остановились у окна с облупившейся рамой.
— Чего ты добиваешься? — процедил Валера, глядя на Катю с ненавистью. — Хочешь всю квартиру себе заграбастать? Думала, сиделкой устроилась, и теперь главный наследник? По закону нам всем троим поровну.
— По какому закону? По совести или по бумажке? — парировала Катя. — Ты тут лет пять не появлялся. Приехал, как стервятник.
— Я работал! — взвился Валера. — Чтобы вы тут не в нищете жили! Я вам помогал!
— Помогал? — Катя рассмеялась коротким, лающим смехом. — Эти твои копейки? Валера, отец тебя любил больше всех. Гордился. «Мой Валерка в Москве, начальник!» А ты… ты даже на похороны едва успел. И первое, что спросил — ключи.
— Потому что мне нужно забрать свои вещи, которые я оставлял, когда уезжал! И посмотреть, не растащила ли ты там чего ценного!
— Ценного?! — Катя чуть не задохнулась от возмущения. — Да что там ценного?! Сервиз гэдээровский, который мать еще покупала? Или ковер на стене? Ты вообще знаешь, как он жил? На пенсию в двенадцать тысяч! Я ему свои отдавала! Продукты таскала, лекарства! А ты со своей «памятью»…
— Хватит! Замолчите оба! — Андрей ударил кулаком по подоконнику. Старая краска посыпалась на пол. — Вам не стыдно? Там отец лежит! Один! А вы тут… хату делите. Как будто это самое главное.
Наступила тишина. Катя тяжело дышала, вцепившись пальцами в ремешок сумки. Валера смотрел в окно на серые панельки, поджав губы.
— Он завещание оставил, — вдруг тихо сказала Катя.
Валера резко обернулся. — Что? Какое завещание?
— Обыкновенное. Написал месяца два назад. Нотариуса на дом вызывали.
— И что там? — в голосе Валеры появилась жадность, которую он даже не пытался скрыть. — Поделил на троих, как положено?
— Не знаю, — Катя пожала плечами. — Он мне отдал запечатанный конверт. Сказал: «После меня вскроете».
— Где он? — Валера протянул руку. — Давай сюда.
— С чего бы? — Катя прижала сумку к груди. — Сказано «после» — значит, после. После похорон, после поминок. Завтра у нотариуса и вскроем.
— Какое завтра? — взбеленился Валера. — У меня поезд! Я не собираюсь тут торчать! Давай сюда конверт, сейчас и посмотрим!
— Нет.
— Катя, не зли меня!
— Да что вы творите… — прошептал Андрей, глядя на них с ужасом. — Опомнитесь…
— А чего ждать? — Валера наступал на сестру. — Боишься, что тебе там кукиш с маслом достался, а не квартира? Правильно боишься! Потому что отец, хоть и старенький был, но справедливый! Он знал, кто ему реально помогает деньгами, а кто просто кашу варит!
Это было последней каплей. Катя с криком: «Ах ты, сволочь!», — выхватила из сумки тяжелый, пухлый конверт и сунула его брату в лицо.
— На! Жри! Смотри! Прямо здесь, у гроба! Чтобы ты подавился своей жадностью!
Валера вырвал конверт у нее из рук. Его пальцы дрожали от нетерпения. Он разорвал плотную бумагу, вытащил сложенный вчетверо лист. Андрей закрыл лицо руками, ему было невыносимо стыдно.
Валера пробежал глазами по первым строчкам. Лицо его вытянулось.
— Как это? — прошептал он, не веря. — Этого не может быть.
— Что там? — Катя заглянула ему через плечо.
— «…в здравом уме и твердой памяти, все мое имущество, а именно двухкомнатную квартиру по адресу… завещаю дочери моей, Крапивиной Екатерине Викторовне…» — прочитал Валера мертвым голосом.
Катя выпрямилась. На ее измученном лице медленно проступало торжество. Она победила. Справедливость восторжествовала. Все ее жертвы, все унижения, все бессонные ночи были вознаграждены.
— Что, съел? — прошипела она. — Получил, чего заслужил? Теперь понял, кого отец любил и ценил на самом деле?
— Подожди, — Валера поднял на нее мутный взгляд. — Тут… тут еще что-то.
— Что еще? Может, тебе еще и сервиз отдельно отписали?
— Нет. Читай.
Он протянул ей лист. Катя взяла его, и ее взгляд упал на строчки, следующие за ее именем. Она читала вслух, сначала уверенно, потом все тише и растеряннее.
— «…завещаю дочери моей, Крапивиной Екатерине Викторовне, с одним условием…» — Катя запнулась.
— Каким еще условием? — выдохнула она.
— Читай дальше! — потребовал Валера.
— «…с одним условием, что брат ее, Крапивин Валерий Викторович, проживет в этой квартире один месяц после моей смерти. В моей комнате. На моей кровати. Чтобы вспомнил, откуда он родом и кто его семья».
В коридоre повисла оглушительная тишина.
Катя смотрела на бумагу, потом на Валеру, потом снова на бумагу. Ее лицо выражало полную растерянность. Это была какая-то злая, изощренная отцовская шутка. Получить все, но с таким довеском…
— Это… это бред, — пробормотала она.
— Никакой не бред, — Валера вдруг оживился. В его глазах зажегся нехороший огонек. — Завещание. Нотариусом заверено. Так что, сестричка, готовься. Месяц будешь меня терпеть. В отцовской комнате.
— Да я тебя на порог не пущу!
— Не пустишь? — Валера рассмеялся. — Тогда завещание аннулируется. И квартира делится на троих. По закону. Одну треть продадим, чтобы этому сопляку отдать, — он кивнул на Андрея. — А на оставшиеся две трети ты нигде даже комнаты не купишь. Будешь до конца жизни по съемным углам мыкаться. Так что выбор у тебя невелик. Или пускаешь меня на месяц, или прощаешься с квартирой.
Катя смотрела на него с такой ненавистью, что казалось, она сейчас его испепелит. Жить с этим… чужим, наглым, презирающим ее человеком под одной крышей? В квартире, которая по праву ее? Да еще и в комнате отца, где до сих пор витал его запах, где стояли его лекарства…
— Ты не посмеешь, — прошептала она.
— Еще как посмею, — осклабился Валера. — Может, даже друзей из Москвы приглашу. Погуляем, папку помянем. Устроим тут… встречу земляков.
— Я… я тебя выкину! Вещи твои в окно!
— Попробуй, — Валера был абсолютно спокоен. Он знал, что загнал ее в угол. — Нотариус объяснит тебе последствия. Ты ведь не дура, Катюха. Понимаешь, что этот месяц тебе надо просто перетерпеть. Сцепить зубы и переждать. Зато потом — все твое. А я свалю и больше не появлюсь.
Андрей, до этого молчавший, вдруг шагнул вперед. Он выхватил завещание из рук Кати.
— Вы… вы оба… — он с трудом подбирал слова. — Вы хуже животных. Он лежит там, в гробу… А вы… Это его последний крик был! Последняя попытка вас помирить! Чтобы ты, Валера, пожил в его комнате и хоть что-то почувствовал! А ты, Катя, проявила милосердие! А вы что сделали?! Превратили это в торг! В сделку!
Он скомкал лист и швырнул его на пол.
— Не нужна мне ваша треть! — выкрикнул он, глядя на Валеру. — И твои подачки тоже не нужны! — это уже Кате. — Я думал, у меня есть семья. А у меня ее нет. Есть два чужих жадных человека.
Он резко развернулся и зашагал прочь по коридору, к выходу. Не на прощание с отцом, а просто вон, на улицу, на воздух.
Катя и Валера остались вдвоем. Валера поднял скомканный лист, аккуратно расправил.
— Истеричка, — бросил он в сторону, куда ушел Андрей. — Ладно, Кать, решай. Ты меня пускаешь или идем к нотариусу делить хату на троих?
Катя смотрела на него долгим, тяжелым взглядом. В ее глазах не было ни слез, ни злости. Только бесконечная, выжигающая все внутри усталость. Она победила, но эта победа оказалась горше любого поражения.
— Пущу, — сказала она безжизненным голосом.
— Вот и умница, — удовлетворенно кивнул Валера. — Не переживай, я тебя особо напрягать не буду. Приходить буду поздно, уходить рано.
— Мне все равно, — Катя отвернулась и пошла обратно в ритуальный зал.
Она снова встала у гроба. Смотрела на восковое, чужое лицо отца. На его руки, сложенные на груди. Ни любви, ни горя она уже не чувствовала. Только пустоту. Все выгорело в этой уродливой сваре.
Валера встал рядом. Он тоже смотрел на отца, и в его глазах читался холодный расчет. Через месяц он уедет. Может, Катька сжалится и подкинет ему деньжат на «отступные». Не подкинет — и ладно. Главное — он ее проучил. Не дал почувствовать себя победительницей.
В зал заглянул распорядитель похорон.
— Пора закрывать. Прощайтесь.
Катя машинально наклонилась, чтобы в последний раз поцеловать отца в холодный лоб. Но остановилась в сантиметре. Распрямилась. Она не могла.
Она просто стояла и смотрела, как работники морга закрывают крышку, как вбивают по периметру гвозди. Глухие, окончательные удары.
Когда все было кончено, она повернулась к Валере.
— Ладно. Поехали на поминки. Гречка остынет.
