Карина уже на пороге больницы чувствовала, как у неё тянет плечи и ломит спину. Илюшка, будто назло, сегодня не хотел сидеть спокойно: то тянулся к чужим сумкам, то пытался ухватиться за перила, то начинал хныкать, если его останавливали. Десять месяцев — возраст вроде бы маленький, а сил в нём, казалось, на троих. Он уже уверенно переступал с ноги на ногу, а стоило Карине поставить его на пол, как тут же тянулся вперёд, будто ему срочно нужно было уйти куда-то по своим младенческим делам.
— Тихо, тихо, — бормотала она, прижимая его к себе. — Сейчас к бабушке пойдём, не шуми.
В коридоре хирургического отделения пахло лекарствами, влажной тряпкой и чем-то сладковато-тяжёлым, больничным. Карина знала этот запах уже наизусть, за последние недели он будто въелся в одежду и волосы. Мать лежала здесь после операции, и Карина ездила к ней почти каждый день. Сначала с тревогой и страхом, потом из чувства долга, а теперь ещё и потому, что маме действительно было легче, когда рядом была дочь.
Отец в больницу ездил редко. Говорил, что сердце не выдерживает смотреть, как Мария Ивановна лежит бледная, с капельницей. Карина не спорила. Она вообще старалась не спорить с отцом в последнее время, он стал резким, нетерпеливым, всё чаще отмахивался от разговоров.
Сегодня она всё же уговорила его посидеть с Илюшкой.
— Пап, ну два часа всего, — говорила она утром, застёгивая куртку и одновременно пытаясь натянуть сыну носок. — Он уже не грудной, поест, поиграет, поспит. Ты же дед.
— Да куда я денусь, — буркнул Альберт Ефимович, не глядя на неё. — Иди уже, раз договорились.
Карина тогда облегчённо выдохнула. Два часа — это была роскошь. Обычно она торопилась, всё время поглядывала на часы, не успевала толком поговорить с матерью. А сегодня хотелось посидеть подольше, спокойно, без суеты.
В палате Мария Ивановна выглядела лучше, чем вчера. Щёки порозовели, глаза стали живее.
— Ну наконец-то, — улыбнулась она, увидев Карину. — Я уж думала, ты сегодня не приедешь.
— Как не приеду, мам, — Карина наклонилась, поцеловала её в щёку. — Папа с Илюшкой остался.
— Ой, ну слава богу, — мать вздохнула. — А то ты всё носишься, как белка.
Они долго разговаривали. Операция, как выяснилось, прошла не так страшно, как Карина себе накручивала. Мать жаловалась на соседку по палате, на медсестру, которая вечно забывала про таблетки, рассказывала больничные новости. Карина слушала, кивала, иногда смеялась, впервые за долгое время ей было спокойно.
Потом она помогла матери сходить в душ. Медленно, осторожно, шаг за шагом, придерживая её под локоть, как когда-то мама водила её саму, маленькую, через дорогу. В этот момент Карине вдруг стало особенно тепло, оттого, что они вдвоём, оттого, что никто не торопит.
— Хорошо-то как, — сказала Мария Ивановна, вытирая руки полотенцем. — Давно мы с тобой так не сидели.
— Давно, мам, — согласилась Карина.
Когда она выходила из больницы, на улице уже начинало темнеть. Фонари зажигались один за другим, асфальт блестел после дневного дождя. Карина шла к остановке и улыбалась сама себе. В голове ещё звучал мамин голос, слова, воспоминания, смешные мелочи из прошлого.
Единственное, что слегка царапало душу, тишина. Отец так и не позвонил. Обычно, если Илюшка начинал капризничать, он звонил через полчаса.
«Наверное, уснул», — подумала Карина и отмахнулась от тревоги.
Дом встретил её странной тишиной. Ни телевизора, ни детского лепета, ни шагов не было слышно. Карина подошла к двери, прислушалась. Тишина была слишком выраженной, будто воздух застыл.
Она осторожно провернула ключ. Дверь открылась почти беззвучно. Первое, что бросилось в глаза, чужое пальто на вешалке. Тёмное, аккуратное, не её и не отцовское. Рядом туфли на невысоком каблуке, хорошо знакомые Карине, Галины Елизаровны, свекрови.
Карина замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз. Она не успела ничего подумать, только почувствовала, как внутри поднимается тяжёлая волна.
Из спальни доносился шёпот. Не громкий, но интимный, чтобы его можно было спутать с обычным разговором.
Карина сняла куртку, не разуваясь, прошла по коридору. Каждый шаг отдавался в голове гулом. Она толкнула дверь спальни.
То, что она увидела, не сразу сложилось в понятную картину. Отец сидел на краю кровати. Галина Елизаровна рядом, слишком близко, её рука лежала у него на плече. Они резко отпрянули друг от друга, как подростки, застигнутые врасплох.
— Карина… — начала было свекровь, побледнев.
Карина ничего не ответила. Она с силой захлопнула дверь спальни, так, что дрогнули стены, и выскочила на кухню. Руки у неё тряслись, во рту пересохло.
Через несколько секунд послышались шаги. Галина Елизаровна, не поднимая глаз, прошла мимо, быстро накинула пальто и тихо вышла из квартиры.
Отец остался. Он подошёл к Карине, опёрся рукой о стол.
— Слушай, — сказал он негромко, но жёстко. — Мы взрослые люди. И вольны делать всё, что хотим.
Карина резко повернулась к нему.
— Пап, ты вообще понимаешь, что говоришь?
— То и говорю, — Альберт Ефимович нахмурился. — Я в твою жизнь не лезу. Не лезь и ты в мою.
— Ты рушишь не только свою семью, — голос у Карины сорвался, — но и мою! Я теперь на Галину Елизаровну смотреть не хочу. Сегодня же скажу Паше, чтобы её ноги у нас не было!
— Он спросит, почему, — спокойно сказал отец.
— И скажу! И он поймёт, что ты тоже виноват! Понимаешь ты или нет: у Илюшки не будет ни дедушек, ни бабушек! А маме ты как в глаза смотреть будешь?
Отец отвёл взгляд. Молчал.
Карина вдруг почувствовала страшную усталость. Она посмотрела на дверь детской.
— Где Илюшка?
— Спит, — коротко ответил отец.
Карина прошла в комнату сына. Илюшка спал, раскинувшись, тихо посапывая.
Ночь она почти не спала. Илюшка просыпался дважды, плакал, и она подхватывалась раньше, чем он успевал разреветься всерьёз. Ей казалось, что если она сейчас даст себе слабину, если остановится хоть на минуту, то внутри всё рассыплется окончательно. Поэтому она двигалась машинально: встала, поменяла подгузник, дала воды, уложила обратно. Когда сын снова уснул, Карина долго сидела на краю кровати и смотрела в темноту.
Отец ночевал в другой комнате. Она слышала, как он ходил по квартире, кашлял, открывал окно, потом снова закрывал. Они не сказали друг другу ни слова.
Утром Карина встала рано. Сварила кашу, покормила Илюшку, одела его, не включая телевизор и не включая свет в коридоре. Альберт Ефимович вышел из комнаты, когда она уже собиралась.
— Ты куда с утра? — спросил он, будто вчера ничего не произошло.
Карина застегнула куртку сыну, не поднимая глаз.
— Дела у меня.
— Паше не надо ничего говорить, — сказал отец, понизив голос. — Это не твоё дело.
Она медленно выпрямилась.
— Это уже моё дело, пап. Никогда не думала, что мой папка способен на такое.
Он махнул рукой.
— Не надо драматизировать. В жизни всё сложнее.
Карина ничего не ответила. Она вышла, хлопнув дверью чуть тише, чем хотелось.
Домой она ехала с каким-то глухим звоном в ушах. Маршрутку трясло, Илюшка вертелся, тянулся к поручням. Карина ловила себя на том, что несколько раз смотрела в окно, не видя дороги.
Павел был дома, у него выходной. Он открыл дверь, удивлённо посмотрел на неё.
— Ты чего такая? — спросил он, принимая Илюшку на руки. — Что случилось?
Карина молча прошла в комнату, села на диван. Несколько секунд она просто смотрела на стену, потом резко вздохнула.
— Твоя мать вчера была в родительской квартире с моим отцом.
Павел усмехнулся.
— Ну и что? Они сваты.
— В спальне, Паш. В их спальне.
Он замолчал. Илюшка на руках у Павла вдруг засмеялся, потянулся к его лицу. Павел машинально улыбнулся сыну, но в глазах мелькнуло что-то недоброе.
— Ты уверена? — спросил он.
— Я их застала.
Павел аккуратно посадил Илюшку в кроватку.
— Мать ты сейчас не трогай, — сказал он жёстко. — Ты всё не так поняла.
— Я всё так поняла, — Карина встала. — И я не хочу, чтобы она приходила к нам. Никогда.
— Ты не имеешь права мне указывать, — Павел повысил голос. — Это моя мать.
— А это мой отец! — ответила Карина. — И моя мать лежит после операции!
Павел отвернулся, прошёлся по комнате.
— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — спросил он. — Ты ломаешь всё.
— Это не я ломаю, — сказала Карина. — Я просто больше не хочу в этом участвовать.
Он долго молчал, потом произнес:
— Я поговорю с ней.
Но Карина уже знала: разговор будет не таким, на какой она надеялась.
К свекру она поехала днём. Илюшку оставила с соседкой, руки не слушались, ей нужно было сказать всё без свидетелей.
Свёкор открыл дверь сам. Он был высокий, седой, всегда аккуратный, будто только что вышел из парикмахерской.
— Проходи, — сказал он спокойно. — Я догадывался, что ты придёшь.
Карина удивлённо посмотрела на него.
— Вы знали?
— Подозревал, — кивнул он. — Галина в последнее время стала другой. Слишком довольной.
Они сели на кухне. Карина говорила коротко про больницу, про договорённость с отцом, про возвращение домой.
Свёкор слушал, не перебивая. Когда она закончила, он долго смотрел в чашку с чаем.
— Спасибо, что сказала, — наконец произнёс он. — Я должен был узнать.
— Простите, — сказала Карина машинально.
Он усмехнулся.
— Тут извиняться не за что.
Когда она вышла от него, было ощущение, будто с плеч сняли тяжёлый мешок, но ненадолго.
Вечером Павел вернулся злой. Он не снял куртку, прошёл на кухню.
— Ты довольна? — спросил он.
— Чем?
— Мои родители разошлись.
Карина медленно села.
— Как?
— Отец собрал вещи. Мать орёт, плачет, обвиняет всех. А больше всего… тебя.
— Меня? — Карина усмехнулась. — Я, значит, виновата?
— Если бы ты промолчала, — Павел сжал кулаки, — всё было бы по-прежнему спокойно.
— Спокойно? — она поднялась. — Это ты называешь спокойствием?
— Ты всегда всё доводишь до края, — бросил он. — Из-за тебя у Илюшки теперь нет бабушки и дедушки с моей стороны.
Карина почувствовала, как внутри что-то оборвалось.
— А из-за кого? — тихо спросила она. — Из-за меня или из-за тех, кто полез в чужую семью?
Павел ничего не ответил. Он ушёл спать в другую комнату.
На следующий день Карина поехала к матери. Мария Ивановна была в плохом настроении, бледная, напряжённая.
— Отец твой приходил, — сказала она сразу. — Наговорил такого…
Карина села.
— Он тебе всё рассказал?
— Рассказал, — ответила мать. — И знаешь, что я тебе скажу? Не тебе судить.
Карина почувствовала, как холодеет внутри.
— Мам…
— Доживёшь до нашего возраста, — перебила Мария Ивановна, — поймёшь, как захочется свежего глотка воздуха.
Карина молчала. Она вдруг поняла, что осталась одна между двумя семьями, которые рушились, и каждая смотрела на неё, как на виноватую.
После разговора с матерью Карина ехала домой с неохотой, будто боялась туда возвращаться. В маршрутке было душно, окна запотели, кто-то громко разговаривал по телефону, и всё это раздражало до звона в висках. Илюшка сидел у неё на коленях, грыз край варежки и время от времени пытался встать, упираясь ногами в её бёдра. Карина придерживала его, машинально поглаживая по спине, и ловила себя на том, что уже не чувствует ни злости, ни обиды, только тяжёлую усталость.
Дом встретил её молчанием. Павел был на работе. В квартире было непривычно пусто. Карина разула сына, сняла куртку, прошла на кухню. На столе стояла немытая кружка, крошки от бутерброда, нож в раковине. Всё это выглядело так, будто кто-то торопливо ушёл, не закончив начатое.
Она покормила Илюшку, уложила его спать и только тогда позволила себе сесть. Села прямо на кухонный стул, не снимая кофты, и долго смотрела в окно. За стеклом серело небо, внизу кто-то выгуливал собаку, проехала машина с включённой музыкой. Мир жил своей обычной жизнью, будто ничего не произошло.
Телефон зазвонил неожиданно.
— Карина, — голос свекрови был тихим. — Нам надо поговорить.
Карина несколько секунд молчала.
— Нам не о чем говорить, — сказала она наконец.
— Ты не понимаешь, — Галина Елизаровна всхлипнула. — Ты всё разрушила.
Карина закрыла глаза.
— Я ничего не разрушала. Я просто открыла дверь.
— Если бы ты промолчала… — начала свекровь.
— Если бы вы не приходили в мамину спальню, — перебила Карина, — ничего бы не было.
На том конце повисла пауза.
— Ты жестокая, — сказала Галина Елизаровна. — Ты ещё пожалеешь.
Карина отключила телефон.
Вечером Павел вернулся поздно. Он молча поел, не глядя на неё, потом сел напротив.
— Отец мой у друга живёт, — сказал он ровно. — Мать одна. Ей плохо.
— Моей матери тоже плохо, — ответила Карина. — Она после операции.
— Ты не понимаешь, — Павел раздражённо постучал пальцами по столу. — Ты влезла туда, куда не надо было лезть.
— Я влезла в свою семью, — спокойно сказала Карина.
Он встал.
— Знаешь что, — сказал он, — поживи пока у своих. Нам надо остыть.
Карина посмотрела на мужа внимательно.
— Ты меня выгоняешь?
— Я предлагаю паузу, — ответил он.
Она молча встала, прошла в комнату, достала сумку. Сложила самое необходимое: детские вещи, документы, пару своих свитеров. Всё делала быстро. Павел стоял в дверях и молчал.
У отца она появилась поздно вечером. Альберт Ефимович открыл дверь, удивлённо поднял брови.
— Ты чего?
— Поживу у тебя, — сказала Карина. — Немного.
Он отступил в сторону, пропуская её.
В квартире было непривычно тихо. Мать всё ещё была в больнице. На столе стояли пустая тарелка, бутылка минералки.
— Ты зря всё это устроила, — сказал отец, когда Карина уложила Илюшку. — Теперь все несчастны.
— А до этого все были счастливы? — спросила она.
— По крайней мере, было спокойно, — отрезал он.
Она не стала спорить.
На следующий день Карина вышла гулять с Илюшкой во двор. Соседки на лавочке кивали ей, кто-то улыбался, кто-то смотрел внимательно, будто что-то знал. Она чувствовала эти взгляды кожей.
Телефон снова зазвонил. На этот раз звонок от Павла.
— Мама хочет увидеть Илюшку, — сказал он. — Хоть на час.
— Нет, — ответила Карина.
— Ты мстишь? — спросил он.
— Я защищаю, — сказала она и отключилась.
Вечером приехала мать. Выписали раньше, Мария Ивановна настояла.
Мария Ивановна вошла в квартиру медленно, осматриваясь, будто вернулась в чужое место.
— Ну что, довольна? — спросила она, едва села.
— Чем? — Карина подняла глаза.
— Тем, что всё развалила, — мать устало махнула рукой. — Отец теперь сам не свой. А ты гордая.
Карина молчала.
— Ты думаешь, в жизни всё по правилам? — продолжала Мария Ивановна. — Мы тоже люди. Мы тоже хотим жить.
— За счёт меня? — тихо спросила Карина.
Мать вздохнула и отвернулась.
Поздно ночью Карина сидела у окна и слушала, как дышит Илюшка. И она поняла: никто не станет на её сторону. Ни муж. Ни родители.
Карина прожила у родителей почти две недели. Эти дни слились в одно длинное, тягучее время, где не было ни начала, ни конца. Она вставала рано, кормила Илюшку, выходила гулять, готовила, стирала, вечером укладывала сына спать. Всё по кругу, без эмоций, будто жизнь превратилась в чёткий распорядок, за который она держалась, чтобы не сорваться.
С Павлом они почти не разговаривали. Он пару раз звонил сухо, коротко, без извинений. Один раз спросил, когда она собирается вернуться. Карина ответила: «Не знаю». После этого он не звонил.
Свекровь больше не объявлялась, но Карина чувствовала её присутствие через Павла, через обрывки разговоров, через недосказанность. Всё было пропитано чужими обидами, обвинениями и молчаливым давлением.
Отец с каждым днём становился всё более раздражённым. Он громко вздыхал, хлопал дверями, мог ни с того ни с сего повысить голос из-за пустяка.
— Ты думаешь только о себе, — сказал он однажды вечером, когда Карина отказалась идти с ним в магазин, потому что Илюшка капризничал. — А о матери подумала?
Карина медленно повернулась к нему.
— А ты подумал о ней, когда водил любовницу в её дом?
Он резко замолчал.
Мать держалась холодно. Она почти не разговаривала с Кариной, всё чаще закрывалась в комнате, долго сидела у телевизора, будто пряталась от реальности. Иногда Карина ловила на себе её взгляд, тяжёлый, уставший, с примесью укоризны.
Однажды утром Мария Ивановна сказала:
— Я с твоим отцом поговорила. Он решил уйти от меня на время.
Карина ничего не ответила.
— Ты довольна? — спросила мать.
— Мне всё равно, — честно сказала Карина.
Решение пришло не внезапно. Оно зрело медленно, день за днём, как усталость, которая сначала терпима, а потом становится невыносимой. В тот день Карина просто встала, собрала документы, сложила вещи Илюшки и свои.
— Ты куда? — спросила мать, заметив сумки.
— Уезжаю, — спокойно ответила Карина.
— К Павлу? — в голосе матери мелькнула надежда.
— Нет.
— А куда же?
— К себе.
Мария Ивановна нахмурилась.
— В смысле — к себе?
— Я подала на развод, — сказала Карина, не поднимая голоса. — И сняла квартиру. Маленькую, но нам с сыном хватит.
Отец, услышав разговор, вышел из комнаты.
— Ты с ума сошла, — сказал он. — Одна с ребёнком?
— Я и так одна, — ответила Карина.
Он хотел что-то сказать, но не нашёл слов.
Квартира была на окраине, однокомнатная, старая, с потёртым линолеумом и скрипучей дверью.
Павел узнал о разводе от её адвоката. Он приехал вечером, злой, растерянный.
— Ты что творишь? — спросил он с порога.
Карина молча поставила чайник.
— Мы могли всё решить, — сказал он. — Ты просто не дала шанса.
— Я дала слишком много шансов, — ответила она. — И все они закончились в родительской спальне.
Он сжал челюсти.
— Ты сломала мою семью.
— А ты не защитил свою, — сказала Карина.
Он ушёл, хлопнув дверью.
Через месяц Мария Ивановна позвонила сама.
— Я подала на развод, — сказала она глухо. — Твой отец живёт у той женщины.
Карина молчала.
— Ты довольна теперь? — спросила мать уже без злости, устало.
— Мне всё равно, мам, — повторила Карина. — Я больше не хочу быть крайней.
Прошло время. Илюшка начал уверенно ходить, говорил первые слова, смеялся часто и громко. Карина устроилась на работу, научилась считать деньги, планировать, жить без помощи.
Иногда она видела Павла на улице, он проходил мимо, не останавливаясь. Свекровь исчезла из её жизни навсегда. Отец иногда звонил, говорил о погоде и здоровье. Мать приезжала редко, больше из привычки, чем из желания.
Однажды, укладывая сына спать, Карина поймала себя на странном чувстве: ей было спокойно.
