Нотариус снял очки и потёр переносицу. Вера знала этот жест – так делают, когда не хотят смотреть в глаза.
– Всё имущество, – он откашлялся, – а именно: дом в посёлке Речное, земельный участок площадью двенадцать соток и денежные средства на счёте в размере восьмисот сорока трёх тысяч рублей – завещаю любимой племяннице.
Вера подалась вперёд.
– Простите, какой именно?
Нотариус поднял голову. Лицо у него было усталое, в мелких морщинах вокруг глаз – такое бывает у людей, которые слишком много читают убористый текст.
– Здесь не указано имя.
– Как это – не указано?
– Борис Сергеевич написал: «любимой племяннице». Без уточнения.
Вера откинулась на спинку стула. За окном кабинета шумела улица – обычный октябрьский день, люди спешили по своим делам. А здесь, в этой комнате с пыльными папками на полках, её жизнь снова переворачивалась.
Дверь за спиной скрипнула. Вера обернулась и замерла.
Надя стояла в дверях – такая же, как десять лет назад. Только резче скулы, только глубже складки у губ. И шарф – яркий, оранжевый с жёлтыми полосами, будто осенний лист. Надя всегда любила всё цветное.
– Я не опоздала? – голос сестры звучал ровно, без эмоций.
Вера не ответила. Не смогла. Горло перехватило.
– Вы вовремя, – нотариус указал на свободный стул. – Я только что огласил… суть.
Надя прошла через кабинет. Каблуки её сапог стучали по паркету – чётко, размеренно. Она села через два кресла от Веры. Не рядом. Не напротив. В стороне. Как чужая.
– Так что там с завещанием? – спросила она, глядя на нотариуса.
– Борис Сергеевич оставил всё имущество, – он повторил, сверяясь с бумагами, – любимой племяннице. Без указания имени.
Надя медленно повернула голову к Вере. Их взгляды встретились – впервые за десять лет.
– Интересно, – сказала Надя. – И кого же он имел в виду?
Вера потёрла запястье – там, где белел рубец от старого ожога. Кипяток пролила, когда несла дяде Борису чай. Три месяца назад. Он тогда ещё шутил: «Для меня и руки не жалко». А она смеялась и говорила, что ерунда, заживёт.
Теперь его нет. И от него осталось это – завещание без имени.
– Это всё? – спросила Надя нотариуса. – Любимой племяннице? У него их две.
– Именно поэтому я вынужден констатировать, – нотариус снова надел очки, будто они могли защитить его от этого разговора, – что завещание требует уточнения. Через суд.
– Суд, – повторила Надя и коротко рассмеялась. – Конечно. Суд.
Она поднялась, и Вера вдруг поняла: сейчас уйдёт. Опять. Как тогда, с похорон матери. Просто развернётся и исчезнет ещё на десять лет. И они так никогда и не поговорят о том, что случилось. О том, почему Надя бросила ей в лицо те слова. О том, почему Вера не оправдалась.
– Подожди.
Надя остановилась у двери. Не обернулась.
– Зачем?
– Может, – Вера искала слова, и они давались ей с трудом, как камни, которые нужно выталкивать из горла, – может, разберёмся без суда? Поговорим?
Надя обернулась. В её глазах было что-то острое, незнакомое. Что-то, чего Вера не помнила в своей младшей сестре.
– С тобой? Поговорить? – Надя шагнула назад, к двери. – Ты уже один раз забрала всё. Думаешь, я позволю второй?
Она вышла. Дверь не хлопнула – закрылась мягко, почти вежливо. Но это было хуже любого хлопка.
Нотариус кашлянул.
– Вам нужен адвокат, – сказал он. – Могу порекомендовать. Кирилл Андреевич Астафьев. Хороший специалист по наследственным делам.
Вера взяла визитку. Буквы расплывались перед глазами.
***
Дом дяди Бориса стоял на краю посёлка, у самой реки. Вера приехала сюда на следующий день после оглашения – просто посидеть, подумать. Ключи у неё были свои, дядя дал ещё год назад, когда стало ясно, что одному ему не справиться.
Калитка скрипнула знакомо, по-домашнему. Вера прошла по дорожке, выложенной старым кирпичом. Дядя сам её выкладывал, лет тридцать назад. Рассказывал, как таскал эти кирпичи с разобранной котельной, как жена ругалась, что весь двор завалил.
Жены давно нет. Детей у них не было. Остались только две племянницы – дочери его младшего брата.
Вера поднялась на крыльцо. Доски под ногами прогнулись привычно – она знала, какая ступенька скрипит, какую лучше перешагнуть.
Внутри пахло так, как всегда в этом доме: старым деревом, яблоками из сада и чуть-чуть лекарствами. Последние полтора года, после инсульта, дядя принимал горсть таблеток каждое утро. Вера раскладывала их по дням в специальную коробочку с отделениями – чтобы не забывал.
Она прошла на кухню. Здесь всё осталось как было: клетчатая скатерть на столе, чашки на сушилке, календарь на стене с котятами – дядя любил котят, хотя аллергия не позволяла завести живого.
На подоконнике стояла фотография в рамке. Две девочки – одной лет двенадцать, другой шесть. Старшая серьёзная, с косичками, младшая улыбается во весь рот, и передних зубов не хватает.
Вера и Надя. Лето. Этот самый дом.
Вера взяла фотографию. Провела пальцем по стеклу.
Куда всё делось? Куда исчезли те девочки, которые вместе лазили по яблоням, вместе купались в речке, вместе засыпали на одном диване под мультики?
Она поставила фотографию обратно и пошла в комнату дяди.
Кровать была аккуратно застелена – Вера сама застилала в последний раз, когда приезжала за два дня до… до того.
Она села на край кровати. Вспомнила, как дядя лежал здесь, слабый после инсульта, но всё ещё с этим своим хитрым прищуром.
– Верочка, – говорил он, – ты Надюше позвони. Хватит дуться.
– Я не дуюсь, дядь Борь. Это она не хочет.
– А ты хочешь?
Вера не отвечала. Уходила на кухню, гремела кастрюлями, делала вид, что не слышит.
Дядя вздыхал. Никогда не настаивал. Но каждый месяц, когда Надя звонила ему – только ему, никогда Вере – он потом пересказывал: «Надюша привет передаёт». Вера знала, что это неправда. Надя ничего не передавала. Но дядя всё равно говорил.
Она потёрла шрам на запястье. Белёсый рубец, почти незаметный, но она чувствовала его каждый раз, когда волновалась.
– Зачем ты это сделал, дядь Борь? – спросила она пустую комнату. – Зачем не написал имя?
***
Кирилл Астафьев оказался не таким, как Вера представляла адвоката по наследственным делам. Ни дорогого костюма, ни самоуверенного взгляда, ни кожаного кресла в кабинете. Обычный офис в обычном бизнес-центре, стол завален папками, на подоконнике засохший фикус.
Человек под пятьдесят, с серыми усталыми глазами и низким ровным голосом, который хотелось слушать. Такой тембр успокаивает. Ему веришь.
– Дело несложное, – он листал документы, которые принесла Вера. – Суд установит волю завещателя на основании показаний свидетелей, косвенных доказательств, анализа отношений. Кто был ближе к покойному, тот и наследник.
– Я ухаживала за ним последние полтора года, – сказала Вера. – После инсульта он не мог сам. Готовила, убирала, возила к врачам. Каждый день.
– Это хорошо. В смысле – для дела. Есть свидетели?
– Соседка. Зинаида Петровна. Она всё видела. И врачи, наверное. Я с ними общалась, рецепты выписывала на своё имя.
– Отлично. Это сильная позиция.
Он сделал пометку в блокноте, и Вера заметила – его пальцы задержались на груди, там, где под рубашкой угадывалось что-то на цепочке. Машинальный жест, почти незаметный.
– А сестра? – спросил Кирилл. – Она общалась с дядей?
Вера покачала головой.
– Звонила. Раз в месяц, может, реже. Пятнадцатого числа – как по расписанию. Он ждал этих звонков. Садился у телефона с утра, хотя знал, что она позвонит только вечером. Говорил потом: «Надюша позвонила». И светлел весь.
– Но сама не приезжала?
– Ни разу за десять лет. Ни на день рождения, ни на Новый год. Ни когда он в больницу попал.
Кирилл поднял голову.
– Десять лет – большой срок. Вы поссорились?
Вера смотрела в окно. За стеклом шёл дождь – мелкий, октябрьский, тот, что может идти часами, днями, неделями.
– На похоронах матери. Надя обвинила меня в краже.
– В краже чего?
– Маминых сбережений. Там было немного по нынешним меркам, но для неё – целое состояние. Откладывала всю жизнь, копейка к копейке. С каждой зарплаты, с каждой пенсии. Хотела, чтобы нам осталось. А когда умерла – на счету ничего. Надя пришла в банк, ей показали выписку: ноль. И она решила, что это я.
– А на самом деле?
Вера потёрла шрам на запястье. Привычка, от которой не могла избавиться.
– На самом деле, – она говорила медленно, словно каждое слово давалось с трудом, – мама отдала деньги мне. Всё, до копейки. Сама. Добровольно.
– На что?
Вера помолчала. За все эти годы она не рассказывала никому. Ни подругам, ни коллегам, ни мужчинам, с которыми пыталась строить отношения. Никому.
– На химиотерапию. Я была больна. Рак.
Кирилл замер. Ручка остановилась над блокнотом.
– Двенадцать лет назад, – продолжала Вера. – Вторая стадия. Врачи сказали – лечится, но дорого. Страховка покрывала часть, но не всё. И мама… она узнала. Я не хотела говорить, но она увидела справку в моей сумке. И на следующий день принесла деньги. Все. Сказала – это для тебя. Только для тебя.
– Вы вылечились.
– Да. Ремиссия двенадцать лет. Врачи говорят – можно считать, что здорова. Но деньги ушли. Все. А мама взяла с меня слово – никому не говорить. Особенно Наде.
– Почему?
– Она боялась, что Надя будет винить себя. За то, что не помогла. За то, что не знала. Надя тогда только институт закончила, работы толком не было, денег тем более. Мама не хотела, чтобы она мучилась. Сказала: «Это мой выбор. Мои деньги. Надю не впутывай».
– И вы молчали. Десять лет.
– Я дала слово.
– Даже когда сестра обвинила вас в воровстве? При всех, на похоронах?
Вера подняла глаза.
– Особенно тогда. Потому что мама только что умерла. Потому что Надя плакала. Потому что я думала – она успокоится, придёт в себя, мы поговорим. Но она ушла. И не вернулась.
Кирилл долго смотрел на неё. Потом его рука снова поднялась к груди – к тому, что было под рубашкой. Он поймал себя на этом жесте и опустил руку.
– У меня была жена, – сказал он негромко. – Она умерла четыре года назад. Мы поссорились за день до этого. Из-за какой-то ерунды – она хотела поехать к родителям на выходные, а я устал и не хотел. Наговорили друг другу всякого. Я думал – утром извинюсь. Утром она уехала на работу. И не вернулась. Авария на трассе.
Вера молчала.
– Я с тех пор ношу её кольцо на цепочке, – Кирилл коснулся груди, уже не скрывая. – Чтобы помнить: некоторые слова нельзя откладывать. Некоторые разговоры нельзя отложить на потом. Потому что потом может не быть.
Он встал, подошёл к окну. Дождь всё шёл.
– Я возьмусь за ваше дело, – сказал он. – Но не ради наследства.
– А ради чего?
– Ради того, чтобы вы наконец поговорили с сестрой.
***
Неделя до суда тянулась медленно.
Вера ходила на работу, сводила дебет с кредитом, проверяла счета-фактуры. Цифры успокаивали – в них была логика, порядок, предсказуемость. Два плюс два всегда четыре. В жизни так не бывает.
Вечерами она сидела дома, в своей однокомнатной квартире, где всё было на своих местах, но ничего лишнего. Как в бухгалтерском балансе: активы равны пассивам, всё сходится, а радости – ноль.
Она думала о Наде. О том, как они росли вместе. Как Вера учила младшую сестру кататься на велосипеде, и Надя разбила коленку, и плакала, а Вера дула на ранку и говорила: «Не больно, не больно, сейчас пройдёт». Как они вместе прятались от грозы на чердаке дядиного дома, накрывались старым одеялом и рассказывали друг другу страшные истории. Как Надя впервые влюбилась – в одноклассника с дурацким именем Эдик – и ревела на плече у Веры, когда он не позвал её на дискотеку.
Когда это всё исчезло? Когда они стали чужими?
В четверг вечером раздался звонок в дверь.
Вера открыла – и отступила на шаг.
На пороге стояла Надя. Без шарфа – видимо, забыла в машине. Волосы мокрые от дождя, тушь немного потекла под глазами.
– Можно войти? – спросила она.
Вера молча посторонилась.
Надя прошла в комнату. Огляделась. Вера вдруг увидела свою квартиру её глазами: маленькая, скромная, почти пустая. Диван, стол, телевизор. На стене – единственная фотография: они с мамой, много лет назад.
– Я хотела поговорить, – сказала Надя. – До суда.
– О чём?
– О деньгах. О маме. Обо всём.
Вера опустилась на диван. Ноги вдруг стали ватными.
– Говори.
Надя села напротив – на стул у стола. Сложила руки на коленях.
– Я была в банке. Ещё раз. Попросила историю операций по маминому счёту. Они дали. За пять лет до закрытия.
Вера молчала.
– Деньги уходили постепенно. Не одной суммой – частями. На протяжении двух лет. За два года до маминой смерти.
– И что?
– Я не понимаю. Если ты украла – почему так долго? Если не украла – куда они шли?
Вера закрыла глаза.
– Я не могу тебе сказать.
– Почему?
– Потому что дала слово.
– Кому? Маме? Она умерла, Вера. Десять лет назад. Какой смысл держать слово мёртвому человеку?
– Это было её желание.
Надя вскочила. Прошлась по комнате – три шага туда, три обратно. В тесноте квартиры она казалась слишком большой, слишком яркой, слишком живой.
– Ты понимаешь, что я десять лет считала тебя воровкой? Десять лет ненавидела? Десять лет не могла простить?
– Понимаю.
– И тебе всё равно?
– Нет. Не всё равно. Но я дала слово.
Надя остановилась. Посмотрела на Веру – долго, пристально.
– Ты не изменилась, – сказала она наконец. – Всё такая же упрямая.
– Ты тоже.
Надя невесело усмехнулась. Пошла к двери. Остановилась на пороге.
– Увидимся в суде.
Дверь закрылась.
Вера сидела на диване и смотрела в стену. Рука сама потянулась к запястью – к шраму, который уже привыкла не замечать.
***
Зинаида Петровна пришла в суд в своём лучшем платье – тёмно-синем, с белым воротничком, как у учительницы. Волосы уложены, на груди брошка с камушком. Готовилась, волновалась.
– Борис Сергеевич, – она говорила в микрофон, и голос её дрожал от волнения, – был человек особенный. Светлый. Я его знала сорок лет – соседи всё-таки. Через забор здоровались каждый день.
– Вопрос конкретный, – судья, женщина лет шестидесяти с усталым лицом, заглянула в бумаги. – Кто из племянниц чаще навещал покойного?
– Верочка, конечно. Она и готовила, и по врачам возила, и лекарства покупала. После инсульта он без неё как без рук был. Я сама видела – каждый день приезжала. В любую погоду. И в дождь, и в снег.
Вера сидела в первом ряду. Надя – через проход, и между ними будто стена. Невидимая, но прочная.
– А вторая племянница? Надежда?
– Звонила, – Зинаида кивнула. – Он эти звонки ждал как праздника. Я к нему зайду, а он говорит: «Зина, сегодня Надюша позвонит. Каждое пятнадцатое число». И не ошибался – она день в день звонила, как по часам.
Судья посмотрела на Надю.
– Но не приезжала?
– Ни разу, – подтвердила Зинаида. – За все эти годы – ни разу. Но знаете что? Он её не винил. Никогда плохого слова не сказал. Говорил мне: «У неё своя боль, Зина. Она думает, что сестра её предала. А я знаю правду, но не мне говорить».
Вера вздрогнула.
Надя подалась вперёд, вцепилась руками в скамью.
– Какую правду? – спросила она, забыв про судью, про протокол, про всё.
Зинаида растерянно посмотрела на неё, потом на судью.
– Этого он не объяснял. Только повторял: «Придёт время – сами разберутся. Я им помогу». Вот так и говорил – «помогу». А как – не сказал.
Судья постучала ручкой по столу.
– Свидетель, вы свободны. Объявляю перерыв – тридцать минут.
***
Вера сидела в коридоре суда, когда к ней подошёл Кирилл. В руках он держал два конверта.
– Нашли кое-что, – он положил конверты на скамейку рядом с ней. – В доме вашего дяди. Среди личных вещей. Лежали в ящике стола, в кабинете.
Вера посмотрела на конверты. Одинаковые. Плотная бумага, одинаковый почерк. На одном было написано: «Верочке». На другом – «Надюше».
– Откуда они?
– Судебные приставы делали опись имущества. Нашли и передали мне как представителю одной из сторон. Я обязан был показать обе стороны – и вам, и вашей сестре.
– Она видела?
– Ещё нет. Я сначала к вам пришёл.
Вера взяла конверт с надписью «Верочке». Почерк дяди Бориса – крупный, с наклоном вправо, чуть дрожащий. После инсульта ему было трудно писать.
– Откройте, – сказал Кирилл.
Вера распечатала конверт. Внутри – один лист, исписанный с обеих сторон.
«Девочка моя, – читала она, и голос дяди звучал в её голове, будто он сидел рядом, – если ты читаешь это, значит, меня уже нет. И значит, моя хитрость сработала.
Я специально не написал имя. Я знал, что нотариус позовёт вас обеих. Знал, что вы придёте. И знал, что вам придётся хотя бы посмотреть друг на друга.
Я не смог выбрать. Не потому что не знал, кого люблю больше. А потому что люблю вас одинаково. Обеих. Всегда. С того дня, когда ваш отец – мой младший брат – привёз вас ко мне показать. Ты была совсем маленькая, а Надюши ещё не было на свете.
Я знаю про деньги. Знаю, куда они ушли. Знаю, за что ты заплатила молчанием. Твоя мама рассказала мне перед смертью. Она просила прощения – за то, что взвалила на тебя этот груз. За то, что заставила молчать.
Но теперь – хватит молчать. Я даю тебе разрешение. Расскажи Наде правду. Она заслуживает знать. И ты заслуживаешь – быть услышанной.
Я не смог выбрать. Но вы можете. Выберите друг друга.
Ваш дядя Борис».
Вера подняла голову. Слёзы текли по щекам, но она не замечала.
В конце коридора стояла Надя. В её руках был второй конверт – уже вскрытый. И по её щекам тоже текли слёзы.
– Это то же самое? – спросила она хрипло.
Вера кивнула.
– Слово в слово.
Они смотрели друг на друга через длинный коридор суда. Между ними – двадцать метров казённого пола и десять лет молчания.
Надя первая сделала шаг.
***
Они сидели на крыльце дядиного дома. Октябрь, холодно, изо рта шёл пар. Но ни одна не предложила зайти внутрь. Здесь, на этом крыльце, было правильно. Здесь они сидели в детстве, здесь дядя выносил им яблоки из сада, здесь всё началось.
– Почему ты не сказала? – голос Нади был тихим, без прежней резкости. – Про болезнь. Про деньги. Про всё.
– Мама взяла с меня слово.
– И ты молчала. Десять лет. Десять лет я думала, что ты украла наше наследство. Ненавидела тебя. Засыпала с этой ненавистью и просыпалась с ней. А ты просто… – она не закончила.
– Просто выживала, – сказала Вера. – Сначала – после рака. Химия, облучение, тошнота, слабость. Волосы выпали, потом отросли. Потом – после твоих слов на похоронах. Это было больнее, чем болезнь.
Надя уткнулась лицом в ладони.
– Я даже не знала. Ты болела раком, а я не знала. Моя родная сестра могла умереть, а я понятия не имела. Что за семья у нас была? Все молчали. Мама молчала. Ты молчала. Дядя знал и тоже молчал.
– Он ждал, – Вера смотрела на сад. Яблони почти облетели, только несколько упрямых листьев держались на ветках. – Думал, мы сами разберёмся. Сами поговорим.
– А мы не смогли.
– Нет.
Они помолчали. Где-то вдалеке лаяла собака. Пахло прелыми листьями и дымом – соседи жгли ботву.
– Помнишь, – сказала Надя вдруг, – как мы здесь прятались от грозы? На чердаке. Под одеялом.
– Помню. Ты боялась грома.
– А ты говорила, что это облака сталкиваются.
– Ты верила.
– Я во всё верила, что ты говорила. Ты была моя старшая сестра. Самая умная, самая сильная.
Вера горько усмехнулась.
– А потом стала воровкой.
– Не говори так. Пожалуйста.
Они снова замолчали.
Вера потёрла запястье – там, где белел рубец от кипятка. Шрам почти не болел, только иногда чесался на погоду.
– Это откуда? – спросила Надя, заметив её жест.
– Кипяток. Три месяца назад, здесь. Несла дяде чай и споткнулась о порог. Чашка разбилась, кипяток на руку.
– Больно было?
– Уже нет.
Надя вдруг потянулась к ней – медленно, осторожно, будто боялась спугнуть – и коснулась шрама. Её пальцы были холодными от осеннего воздуха.
Первое прикосновение за десять лет.
– Прости меня, – прошептала Надя.
Вера накрыла её руку своей.
– Ты не знала.
– Я должна была спросить. Не обвинять, а спросить. Не орать на похоронах, а сесть и поговорить. Но я была такая злая, такая уверенная, что ты виновата… – Надя всхлипнула. – Десять лет. Целая жизнь прошла. Я могла позвонить. Могла приехать. Но не приехала. Даже к дяде – и то только звонила. Боялась тебя встретить.
– Я тоже боялась.
– Чего?
– Что не выдержу. Расскажу всё. Нарушу слово, данное маме.
Надя вытерла слёзы тыльной стороной ладони.
– Дядя был хитрый, да? Специально написал «любимой племяннице» – без имени. Знал, что мы придём к нотариусу. Обе.
– Он нас знал лучше, чем мы сами себя.
– И письма написал одинаковые. Два письма, слово в слово. Чтобы никто не чувствовал себя обделённым.
– Чтобы мы наконец поговорили.
Надя сняла с шеи шарф – оранжевый с жёлтыми полосами, яркий, как осенний лист – и накинула на плечи Веры.
– Замёрзла же совсем. Руки ледяные.
Вера не стала спорить. Шарф был тёплый, пах цветами – Надя ведь флорист, у неё свой маленький салон, и она всегда пахнет чем-то живым: розами, лилиями, свежей зеленью.
– У тебя салон, да? – спросила Вера. – Цветочный?
– Да. Пять лет уже. Маленький, но мой.
– Я не знала.
– Откуда? Мы не разговаривали.
– Дядя рассказывал. Он гордился тобой.
Надя опустила голову.
– Он гордился нами обеими. Это я только сейчас понимаю.
Дверь за спиной скрипнула. Кирилл вышел на крыльцо, держа в руках три чашки. Пар поднимался в холодный воздух.
– Чай, – сказал он. – Нашёл на кухне заварку. Подумал, что вам нужно согреться.
Он сел на ступеньку – не между ними, чуть в стороне. Вера заметила, как его пальцы коснулись груди, там, где на цепочке висело кольцо жены.
– Дело закрыто? – спросила Надя.
– Если вы договорились – да. Суд примет мировое соглашение.
Сёстры переглянулись.
– Мы выбираем друг друга, – сказала Вера. – Как дядя хотел.
Кирилл кивнул. В его усталых серых глазах мелькнуло что-то тёплое.
– Тогда – наследство пополам. Дом в совместное владение. Деньги со счёта делим поровну. Оформим на неделе.
– Что будем делать с домом? – спросила Надя, обернувшись к Вере.
– Не знаю. Можем продать.
– Не хочу продавать.
– Тогда – оставим. Будем приезжать по выходным. Как раньше, в детстве.
– Вместе?
– Вместе.
Надя улыбнулась – впервые за всё это время. Улыбка была несмелая, дрожащая, но настоящая.
– Раньше – это давно было.
– Значит, начнём заново.
Кирилл отпил чай и добавил – тихо, будто самому себе:
– Он был мудрый человек. Ваш дядя. Знал, что иногда нужно заставить людей встретиться. Даже если они этого не хотят.
– Особенно если не хотят, – сказала Вера.
Надя положила голову сестре на плечо. Первый раз за десять лет.
Яблони в саду шумели на ветру. Последние листья срывались и кружились в воздухе – рыжие, золотые, прозрачные от холода. Река внизу, за участком, несла свои воды к морю, как несла их сорок лет назад, когда дядя Борис выкладывал дорожку из старых кирпичей, и его жена ругалась, что весь двор завален, а он только смеялся.
Где-то внутри дома, на столе в кабинете, лежали два одинаковых конверта. Пустые теперь. Своё дело они сделали.
«Выберите друг друга».
Они выбрали.
