Галина Петровна проснулась от резкого металлического звука в прихожей. Кто-то с силой толкнул вешалку, и та с дребезжанием ударилась о стену. Она приподнялась на локте, прислушиваясь. Сердце забилось часто и тревожно, хотя разум пытался успокоить: ну мало ли, могло что упасть. Но внутренний голос, натренированный годами жизни с дочерью и её мужем, подсказывал другое.
За стеной послышались голоса. Грубый, прокуренный бас зятя Сергея перекрывал остальные звуки.
– Проходи, чего встала. Я ж говорю, тут нормально всё. Бабка наша чистоплотная, не хламида.
Галина Петровна медленно села на кровати. Спина привычно заныла, отдавая тупой болью в поясницу. Восемь утра. Суббота. Единственный день, когда можно было поспать подольше, не спешить на работу в библиотеку, не греметь кастрюлями. Но родственники, видимо, решили иначе.
Она накинула старый шерстяной халат. Алёна дарила его лет пять назад, на Восьмое марта. Халат был дешёвый, колючий, но тёплый. Галина Петровна его берегла, как и всё в этом доме. Потому что каждая вещь здесь напоминала о муже, о прожитых годах, о том, что это её угол.
Из коридора донёсся тоненький голос внучки Светы:
– Пап, а бабушка спит ещё? Можно я к ней пойду?
– Сиди на месте, – шикнул Сергей. – Нечего её будить. Нам и без неё тут управиться надо. Вон, смотри, сколько места занимает. А мы там в трёшке ютятся.
Галина Петровна вздохнула, поправила волосы, запахнула халат потуже и вышла в коридор.
Картина открылась привычная и оттого ещё более тоскливая. Сергей, крупный мужчина с начинающей лысеть головой и вечным недовольным выражением лица, стоял посреди прихожей, засунув руки в карманы дорогой кожаной куртки. Он даже не разулся. На его ботинках оставались мокрые следы от утренней слякоти. Он окинул Галину Петровну быстрым, оценивающим взглядом и тут же отвернулся, будто увидел что-то не стоящее внимания.
Рядом с ним, чуть поодаль, стояла Алёна. Дочь Галины Петровны была одета в модное серое пальто, волосы аккуратно уложены, на лице – макияж. Но выглядела она какой-то сжатой, будто пыталась занимать как можно меньше места. Она нервно теребила ремешок сумки и смотрела в сторону, на старый комод, где стояли фотографии в рамках.
За ними, у порога, переминалась с ноги на ногу Света, внучка. Лет двенадцать, худая, длинная, в школьной курточке. Она посмотрела на бабушку виновато и тут же отвела глаза.
– Явилась, – констатировал Сергей. Он ткнул пальцем в висящее на вешалке старое пальто Галины Петровны. – А это чего здесь висит? Я ж тебе говорил, убери в шкаф свой барахло. Неудобно же. Люди заходят, а тут тряпки старушечьи на виду.
– Какие люди, Серёжа? – тихо спросила Галина Петровна. – Вы же свои.
Сергей хмыкнул, не найдя что ответить, и прошёл на кухню, даже не сняв куртку. Галина Петровна услышала, как он начал греметь дверцей холодильника.
Алёна подошла к матери, чмокнула в щеку сухими губами. От неё пахло дорогими духами и уличной сыростью.
– Мам, ты как? – спросила она тихо, но в голосе не было тепла. Так, формальность.
– Да жива пока, – ответила Галина Петровна. – Проходите. Я бы чай поставила, пирожков вчера напекла с капустой.
– Ой, мам, ну какие пирожки, – Алёна поморщилась, будто мать предложила ей что-то неприличное. – Мы по делу. Серёжа сейчас в агентство поедет, надо документы собрать.
Галина Петровна почувствовала, как внутри всё похолодело. Она знала, что этот разговор рано или поздно состоится. Знала с того самого вечера месяц назад, когда Сергей, выпив лишнего, начал раскидывать руками и вещать, что «метры простаивают» и «надо решать вопрос». Тогда Алёна молчала, только кусала губы.
– Какие документы, дочка? – спросила Галина Петровна, хотя голос уже дрогнул.
– Мам, ну не начинай, – Алёна говорила быстро, будто пытаясь убедить саму себя. – Мы же обсуждали. Нам с Серёжей в двушке совсем тесно. Светка растёт, ей своя комната нужна, уроки делать, подружек приводить. А тут две комнаты пустуют. Ты одна, целый день на работе, вечером телевизор смотришь. Зачем тебе столько?
Галина Петровна молчала. Она смотрела на дочь и не узнавала её. Где та девчонка, которая бегала за ней в детстве, которая плакала, когда отец умер, которая обещала всегда быть рядом? Перед ней стояла чужая, нервная женщина, которая боялась мужа и думала только о квадратных метрах.
– Мы тебе пансионат нашли, – продолжала Алёна, не встречаясь взглядом с матерью. – За городом, хороший. Там и уход, и общение, сверстники. Тебе же лучше будет. И кормят три раза, и убирают.
– Пансионат, – эхом повторила Галина Петровна. – Дом престарелых, значит.
– Ну какой дом престарелых, мам? – Алёна всплеснула руками. – Пансионат для пожилых людей! Там даже библиотека есть, ты же любишь читать. И врачи постоянно. А мы будем приезжать, навещать. Каждые выходные.
С кухни донёсся громкий голос Сергея:
– Алён, иди сюда! Ты глянь, что у неё в холодильнике. Гречка вчерашняя, суп прокисший. Не жильё, а помойка. Нет, ну точно надо решать вопрос.
Галина Петровна медленно прошла на кухню. Сергей стоял у открытого холодильника и брезгливо, двумя пальцами, трогал кастрюльку с супом.
– Ты что, мать, травишься? – спросил он, даже не оборачиваясь. – Это есть нельзя. Выкинь всё к чертям.
Он захлопнул холодильник и уселся за стол, развалившись на стуле. Из внутреннего кармана куртки он достал сложенные в несколько раз листы бумаги и развернул их перед собой.
– Смотри сюда, – он ткнул пальцем в какую-то схему. – Я уже всё пробил. Твою двушку продаём. У меня есть знакомый риелтор, он быстро найдёт покупателя. Я цену уже назвал, нормальную. Добавляем наши накопления, и берём трёшку в новостройке на выселках. Метров больше, район новый. Мы с Алёнкой и Светой там будем жить. А для тебя вот вариант, – он подвинул к ней глянцевый рекламный буклет. – Пансионат «Ветеран». Уютно, чисто, евроремонт. И недорого.
Галина Петровна взглянула на буклет. На картинке улыбались старушки с идеальными седыми причёсками, сидя в креслах среди пальм в кадках. Она перевела взгляд на Сергея. Он смотрел на нетя с лёгкой усмешкой, будто заранее знал, что она ничего не сможет возразить.
– Это не муниципальная квартира, Серёжа, – сказала Галина Петровна тихо, но твёрдо. – Мы с отцом её выкупили в двухтысячном. Потом приватизировали. Я собственник.
Сергей усмехнулся громче:
– Собственник она. А на что жить будешь, собственник? Пенсия у тебя – слёзы. А если заболеешь? Кто тебе укол сделает, кто за лекарствами сходит? Мы с Алёной работаем, Светка в школе. Ты думаешь, у нас время есть за тобой ухаживать? В пансионате профессионалы, там тебе и помощь, и забота. И мы навещать будем.
Алёна стояла в дверях кухни, поджав губы. Она переводила взгляд с мужа на мать и обратно. Света жалсь где-то в коридоре, не решаясь заходить.
– А если я не хочу в пансионат? – спросила Галина Петровна. – Если я хочу здесь дожить, в своей квартире, где каждый угол помнит?
– Мам, ну что ты как маленькая, – Алёна шагнула в кухню. – Здесь ты одна, никому не нужная. А там коллектив, общение. Тебе же лучше будет.
– Лучше? – Галина Петровна посмотрела дочери прямо в глаза. – Тебе лучше будет, Лена. Без меня. Квартиру продадите, деньги получите, заживёте. А я там… доживать.
Сергей стукнул ладонью по столу:
– Слушай, мать, мы к тебе по-хорошему пришли. По-семейному. А ты истерику закатываешь. Мы тебя не на улицу выгоняем, а в нормальный пансионат определяем. Сами же за тебя платить будем часть. Ты хоть спасибо скажи.
– Спасибо, – тихо сказала Галина Петровна. И в этом слове не было благодарности. Была горечь.
Повисла тишина. Слышно было только, как за окном проехала машина, обдав стёкла мокрым снегом.
– Короче, – Сергей поднялся, задвигая стул. – Через неделю приедем с риелтором, будем метры замерять. Ты пока документы подготовь: паспорт, свидетельство о собственности. И барахло своё перебери, что с собой возьмёшь, а что на выброс. Я контейнер закажу.
Он вышел из кухни, бросив на ходу:
– Алён, пошли. Света, одевайся.
Алёна задержалась на пороге. Она подошла к матери, быстро чмокнула в щеку, даже не глядя в глаза.
– Мам, ты не думай ничего плохого. Мы же заботимся о тебе. Правда.
Галина Петровна молчала. Она смотрела в окно на серое небо, на мокрый асфальт, на редких прохожих, спешащих по своим делам.
– Мы заедем на неделе, – бросила Алёна уже из коридора. – Ты документы приготовь.
Хлопнула входная дверь. И сразу стало тихо. Так тихо, что зазвенело в ушах.
Галина Петровна постояла минуту, другую. Потом медленно прошла в комнату, села на диван. Руки её дрожали. Она сжала их в кулаки, стараясь унять дрожь, но не получалось.
Она посмотрела на сервант. За стеклом, среди фарфоровых статуэток и старой посуды, стояли фотографии. Вот она с мужем, молодые, на море в Сочи. Вот Алёна с огромными белыми бантами, идёт в первый класс, отец ведёт её за руку. Вот выпускной, Алёна в бальном платье, смеётся. А вот старая, потёртая фотография, приклеенная к картонке. Чёрно-белая, хотя в те годы уже вовсю снимали цветное.
Девяностые. Голодные, злые, страшные. Вокзал. Грязь, толпы беженцев, цыгане, нищие. И дети. Беспризорники, грязные, оборванные, с глазами стариков. Она тогда работала в привокзальном ларьке, торговала пирожками с картошкой и ливером. Хозяин ларька был жлоб ещё тот, но она умудрялась прятать часть пирожков и раздавать их этим детям. Одного пацана, Ромку, она запомнила особенно. Худой, злой, диковатый. Он не просил, как другие. Он стоял в стороне и смотрел волком. Она сама подошла, сунула ему пирожок. Он схватил, прожевал, даже не прожёвывая, и снова уставился на неё. А потом сказал хрипло: «Тётя, а можно ещё? Я отработаю. Я умею ящики таскать».
Она кормила его почти месяц, пока его не забрали то ли в детдом, то ли к дальним родственникам. Последний раз он прибежал к ларьку, запыхавшийся, и крикнул на бегу: «Я вернусь, мама Галя! Я вас найду! Обязательно найду!»
Галина Петровна тогда только рукой махнула. Кому она нужна, тётка из ларька. Таких «детей вокзала» через неё сотни прошли. Но почему-то именно Ромку она запомнила. Может, потому что глаза у него были не детские, взрослые. И благодарные. Хотя он и не говорил ничего, но в глазах читалось: я не забуду.
Она провела пальцем по старой фотографии, где на заднем плане был виден кусок вокзала и толпа людей. Ромки там не было, он не попал в кадр. Но ей казалось, что она чувствует его присутствие, его взгляд.
– Ищи-свищи, – прошептала она. – Кому я теперь нужна, старая да больная. Ты, поди, вырос, забыл. И правильно.
Она убрала альбом обратно в сервант и пошла на кухню. На столе так и лежал глянцевый буклет пансионата «Ветеран». Галина Петровна взяла его, хотела выбросить в мусорное ведро, но рука замерла. Она сунула буклет в ящик стола, под старые квитанции. Подальше с глаз.
Налила чай, села к окну. За стеклом моросил мелкий дождь. Начинался обычный субботний день. Только теперь он был не её. Он принадлежал планам Сергея, равнодушию дочери и этому дурацкому пансионату с пальмами в кадках на картинке.
Галина Петровна смотрела на улицу и не видела ничего. Перед глазами стояло другое: вокзал, грязь, худой мальчишка с волчьими глазами и его крик: «Я вернусь, мама Галя!»
Она вздохнула и отхлебнула остывший чай. Чай был горьким. Она забыла положить сахар.
Прошла неделя. Самая длинная неделя в жизни Галины Петровны.
Она считала дни не по календарю, а по своим маленьким ритуалам, которые теперь казались бессмысленными. Утром вставала, варила кофе, но кофе не лез в горло. Брала книгу в библиотеке, но буквы расплывались перед глазами. Даже любимые пирожки с капустой перестали получаться – тесто не поднималось, начинка получалась пресной.
Сергей звонил каждый вечер. Не справлялся о здоровье, нет. Контролировал.
– Мать, документы собрала? Паспорт на месте? Свидетельство о собственности не потеряла? Ты там смотри, не вздумай никому ничего подписывать. Только нам. Мы сами всё оформим.
Галина Петровна молча слушала его прокуренный голос в трубке и думала: почему он называет её «мать»? Она ему не мать. Она теща. Но для него, видимо, все старухи на одно лицо – матери, которые должны уступить место молодым.
Алёна не звонила совсем. Прислала пару смс: «Мам, как ты?» и «Ты документы приготовила?». Галина Петровна ответила на первую: «Нормально». На вторую не ответила.
Внучка Света прибегала после школы два раза. Садилась на краешек дивана, смотрела на бабушку большими глазами и молчала. Потом, перед уходом, обнимала крепко и шептала:
– Баб, ты не уезжай, ладно? Я без тебя с ума сойду. Они же там опять ругаться будут.
Галина Петровна гладила её по голове и ничего не отвечала. Что она могла сказать девочке? Что её собственный зять – стервятник? Что её дочь – тряпка? Что жизнь, которую она строила сорок лет, сейчас пойдёт под продажу?
Среда выдалась особенно тоскливой. С утра зарядил дождь, холодный, противный, с мокрым снегом. Галина Петровна собралась в поликлинику – давление скакало третью неделю, надо было выписать лекарства, пока ещё есть полис и прописка. Она оделась тепло, надела своё старое драповое пальто, которое помнило ещё девяностые, повязала пуховый платок и вышла на улицу.
До поликлиники добиралась на троллейбусе. Сидела у окна, смотрела на мокрые улицы, на людей под зонтами, на рекламные щиты с улыбающимися лицами. Все куда-то спешили, все были заняты своей жизнью. А её жизнь, казалось, остановилась и ждала приговора.
В поликлинике, как всегда, очередь. Она отсидела два часа в душном коридоре, послушала, как две бабки ругаются из-за талонов, как молодые мамы успокаивают орущих детей, как медсестра кричит в трубку телефона, что ей всё надоело. Потом зашла к терапевту, молоденькой девушке, которая посмотрела её карточку, покачала головой и выписала кучу направлений.
– Галина Петровна, вам бы обследоваться серьёзно. Сердце шалит, давление, сахар. Может, полежать в стационаре?
Галина Петровна только рукой махнула:
– Дочка, какой стационар. Мне бы домой добраться.
Вышла из поликлиники уже в четвёртом часу. Дождь усилился, превратился в ливень. Зонта у неё не было – забыла дома. Она стояла под козырьком крыльца, смотрела на потоки воды и думала, что бежать до остановки далеко, а троллейбусы сейчас наверняка битком.
– Галина Петровна?
Голос был незнакомый, мужской. Она обернулась.
Рядом стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в дорогом тёмном пальто, с зонтом в руке. Лица сразу не разглядела – мешал дождь и собственное плохое зрение.
– Простите, – сказала она растерянно. – Мы знакомы?
Мужчина шагнул ближе, поднял зонт над ней, укрывая от дождя. И тогда она увидела его лицо. Чёткие черты, седина на висках, внимательные серые глаза. Красивый мужчина, уверенный, солидный. Но совершенно чужой.
– Вы меня не узнаёте, – сказал он, и в голосе его послышалась лёгкая грусть. – Это нормально. Прошло много лет.
Галина Петровна всматривалась в его лицо, пытаясь найти знакомые черты. И вдруг где-то в глубине памяти, в самом дальнем уголке, что-то шевельнулось. Взгляд. Этот взгляд она уже видела когда-то. Волчий, цепкий, но в то же время – просящий. Детский взгляд взрослого мальчика.
– Не может быть, – прошептала она.
– Может, – улыбнулся мужчина. – Здравствуй, мама Галя.
У Галины Петровны подкосились ноги. Она схватилась за перила крыльца, чтобы не упасть. Мужчина подхватил её под локоть, поддержал.
– Тише, тише. Всё хорошо. Я нашёл вас. Наконец-то.
Она смотрела на него и не верила своим глазам. Тот самый худой, злой пацан с вокзала, который жадно глотал пирожки и обещал вернуться. Тот самый Ромка, о котором она вспоминала всю последнюю неделю, будто чувствовала. Стоял перед ней взрослым, успешным мужчиной.
– Рома? – спросила она, всё ещё не веря.
– Роман. Теперь Роман Андреевич. Но для вас – просто Рома. Можно я вас до машины провожу? Промокнете ведь.
Она позволила вести себя под руку к чёрному внедорожнику, припаркованному прямо у поликлиники, хотя там висел знак «остановка запрещена». Роман открыл перед ней дверь, помог сесть на тёплое кожаное сиденье. Сам обошёл машину, сел за руль.
В салоне пахло дорогим парфюмом и кожей. Галина Петровна чувствовала себя неуютно в своём мокром старом пальто, которое наверняка оставляло мокрые следы на сиденье.
– Не волнуйтесь, – сказал Роман, будто прочитав её мысли. – Это просто машина. Рассказывайте, как вы живёте? Я искал вас долго, честно. Ещё в двухтысячных пытался найти, но тогда ничего не вышло. Вы с вокзала ушли, ларек закрыли, никто не знал, куда вы делись.
– Я замуж вышла, – тихо сказала Галина Петровна. – За хорошего человека, царство ему небесное. Переехала к нему. Там и живу до сих пор.
– А дети? У вас же дочка была? Маленькая совсем, я помню, вы фотографию показывали.
Галина Петровна вздохнула:
– Была. Есть. Алёна. Только она теперь… не знаю даже. Замужем. Внучка есть, Света. А что толку?
Роман внимательно посмотрел на неё, но ничего не спросил. Включил зажигание:
– Давайте я вас домой отвезу. Заодно и поговорим, если позволите. Я столько лет вас искал, чтобы просто сказать спасибо. Хоть за одно это не прогоните?
Галина Петровна покачала головой. Она всё ещё не могла прийти в себя от шока. Ромка. Тот самый Ромка. Нашёл.
Всю дорогу она молчала, только смотрела в окно на знакомые улицы, проплывающие мимо. Роман тоже молчал, не давил. Только когда подъехали к её дому, старой пятиэтажке с облупившейся краской, он спросил:
– Можно подняться? Я не займу много времени. Просто чаю.
Галина Петровна кивнула. Она подумала о том, что в квартире не убрано, что на кухне стоит вчерашняя посуда, что халат на ней старый и некрасивый. Но потом махнула рукой – чего уж стесняться, жизнь вся на лице написана.
Они поднялись на четвёртый этаж. Лифт не работал, как обычно. Роман не показал вида, что ему тяжело, хотя Галина Петровна видела, что он не привык к таким подъёмам. В прихожей он аккуратно повесил своё пальто на её старенькую вешалку, разулся.
Квартира встретила их тишиной и запахом старости – так пахнет, когда живёт одинокий пожилой человек. Немножко пылью, немножко лекарствами, немножко одиночеством.
– Проходите на кухню, – пригласила Галина Петровна. – Чайник поставлю.
На кухне было тесно для такого крупного мужчины. Он сел на табуретку, оглядел скромную обстановку: старый холодильник, видавшая виды плита, выцветшие занавески. На столе лежала её пенсионная квитанция и рекламный буклет пансионата «Ветеран», который она так и не выбросила.
Роман заметил буклет, но ничего не сказал. Галина Петровна суетливо загремела чашками, достала заварку, печенье.
– Вы не думайте, я обычно лучше живу, – сказала она, краснея. – Просто неделя тяжёлая.
Роман мягко остановил её:
– Мама Галя, сядьте. Пожалуйста. Не суетитесь. Я не есть пришёл. Я поговорить.
Она послушно села напротив. Роман смотрел на неё, и в глазах его была такая теплота, какой Галина Петровна не видела от родной дочери уже много лет.
– Я вас вспоминал каждый день, – сказал он тихо. – Те пирожки. Тот месяц, когда вы меня кормили. Вы даже не представляете, что для меня сделали. Мать родная меня бросила, отца я не знал, поезд, вокзал, помойка. А вы – чужая тётка – делились последним. Я тогда поклялся, что вырасту, найду вас и отблагодарю. Вот, нашёл.
Галина Петровна почувствовала, как к горлу подступил комок. Она не плакала много лет, считала, что слёзы – это слабость. А тут слёзы сами навернулись на глаза.
– Глупый ты, – сказала она, шмыгнув носом. – Благодарить не за что. Я ж не ради благодарности.
– Знаю, – кивнул Роман. – Потому и искал. Не ради благодарности, а ради… не знаю. Правды, что ли. Чтобы сказать: вы не зря жили. Не зря добро делали. Я вырос, я человеком стал, у меня семья, бизнес, дом. И всё это благодаря вам. Потому что вы поверили в меня тогда, когда никто не верил.
Галина Петровна смотрела на него и не знала, что сказать. Хотелось обнять этого большого, серьёзного мужчину, который когда-то был худым голодным мальчишкой. Но она стеснялась. Слишком большая дистанция – она, простая библиотекарша в старом халате, и он, успешный человек в дорогом костюме.
– Расскажите о себе, – попросил Роман. – Как живёте? Чем дышите? Почему у вас буклет пансионата на столе?
Галина Петровна вздрогнула. Она и забыла про буклет. А он заметил.
– Да так, ерунда, – махнула она рукой. – Дочка с зятем хотят квартиру продать, меня в пансионат отправить. Говорят, им тесно, а я метры занимаю.
Роман нахмурился:
– В смысле продать? А вы согласны?
– А кто меня спрашивает? – горько усмехнулась Галина Петровна. – Зять уже и риелтора нашёл, и покупателя. Сегодня, наверное, приедут метры замерять. Им лишь бы.
Роман молчал несколько секунд, обдумывая услышанное. Потом спросил спокойно, но в голосе появились стальные нотки:
– Квартира ваша или муниципальная?
– Моя. Мы с мужем выкупили, потом приватизировали. Я собственник.
– А дочь прописана?
– Прописана. И внучка.
Роман кивнул, будто что-то прикидывая в уме.
– Галина Петровна, вы документы никому не отдавайте. Слышите? Ни паспорт, ни свидетельство. Ничего не подписывайте, что вам дадут. Если будут давать на подпись – говорите, надо юристу показать. Хотя бы день тяните.
– А что толку? – вздохнула она. – Они ж не отстанут. Алёнка каждый день долбит, Сергей звонит. Я уже старая, устала бороться. Может, и правда в пансионат? Там хоть уход.
Роман резко подался вперёд:
– Нет. Не смейте даже думать. Я не для того вас искал, чтобы вы в казённом доме доживали. Вы моя семья. Поняли? Вы мне как мать стали тогда, на вокзале. И я вас в обиду не дам.
Галина Петровна смотрела на него широко открытыми глазами. Никто и никогда не говорил ей таких слов. Даже муж, царство небесное, был сдержан на эмоции. А тут – чужой, по сути, человек – называет её семьёй.
В этот момент в прихожей громко и нагло заскрежетал ключ в замке. Дверь распахнулась, и в коридор ввалился Сергей. За ним топала Алёна, а следом семенил незнакомый мужчина с планшетом – видимо, тот самый риелтор.
– Мать, мы приехали! – гаркнул Сергей с порога. – Риелтора привёз, будем метры считать. Ты документы подготовила?
Он не заметил чужих мужских ботинок у порога. Прошёл на кухню и застыл на пороге, увидев Романа, сидящего за столом.
– А это кто? – спросил Сергей, и его голос мгновенно стал угрожающим. – Ты чего, мать, мужиков водишь, пока мы за тебя думаем?
Галина Петровна открыла рот, чтобы ответить, но Роман её опередил. Он поднялся во весь рост, и даже в тесной кухоньке стало ясно, кто здесь главный. Спокойно, без тени агрессии, он сказал:
– Здравствуйте. Я старый знакомый Галины Петровны. Очень старый. Пришёл проведать.
Сергей окинул его взглядом с ног до головы. Дорогое пальто в прихожей, дорогие часы на руке, уверенная осанка. Это ему явно не понравилось.
– Знакомый, значит, – протянул он. – А по какому праву вы здесь в рабочее время сидите? Мы, между прочим, по семейным делам приехали. Так что давайте, знакомый, закругляйтесь.
Алёна выглянула из-за плеча мужа, увидела незнакомого мужчину, нахмурилась. Риелтор топтался сзади, не решаясь пройти.
Роман перевёл взгляд на Сергея. Спокойно, даже с лёгкой усмешкой, спросил:
– А вы, простите, кто будете? Сын?
– Зять я! – выпятил грудь Сергей. – Имею полное право интересоваться, кто к моей тёще ходит.
– А, зять, – кивнул Роман. – Ну тогда тем более. Я с вашей тёщей чай пью. Ничего предосудительного. А вы, я вижу, с риелтором. Квартиру продавать собрались?
Сергей побагровел:
– Слушай, мужик, это не твоё дело. Иди, откуда пришёл. Мы тут сами разберёмся.
– Не разберётесь, – ровно сказал Роман. – Потому что Галина Петровна вам квартиру не продаст. Я об этом позабочусь.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как за окном шумит дождь. Алёна побледнела, Сергей побагровел ещё больше. Риелтор понял, что попал в семейную драму, и попятился в прихожую.
– Ты кто вообще такой? – прошипел Сергей, делая шаг вперёд. – Адвокат? Любовник? Из какого выгребного ямы ты вылез?
– Серёжа, не надо, – пискнула Алёна.
Но Роман не сдвинулся с места. Он смотрел на Сергея сверху вниз, и в этом взгляде было столько презрения, что даже Галине Петровне стало не по себе.
– Я тот, кого она кормила, когда вы о ней и не думали, – сказал Роман тихо, но отчётливо. – А теперь идите отсюда. Все. И риелтора своего заберите. Галине Петровне сегодня нездоровится.
– Да как ты смеешь! – заорал Сергей. – Это наша квартира! Мы тут хозяева!
– Квартира, – перебил его Роман, – принадлежит Галине Петровне. И пока она жива и дееспособна, только она решает, кому её продавать. А вы, молодой человек, даже не в очереди на наследство. Если, конечно, она вас туда впишет. А судя по вашему поведению – не впишет.
Сергей открыл рот, но не нашёлся, что ответить. Он был привык давить, орать, запугивать. А тут на него смотрели спокойно и холодно, и от этого холода у него самого мороз по коже пошёл.
– Пошли, Алён, – выдохнул он наконец. – Мы ещё вернёмся. И без тебя, мать, не уйдём. Документы готовь, поняла?
Он развернулся и вышел, чуть не сбив с ног риелтора. Алёна задержалась на пороге кухни, посмотрела на мать, на Романа, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на страх. Или стыд. Потом она тоже исчезла.
Хлопнула дверь. Тишина вернулась, но теперь она была другой – тревожной, звенящей.
Галина Петровна сидела ни жива ни мертва. Она смотрела на Романа и не знала, что теперь будет. А он повернулся к ней, и лицо его смягчилось.
– Не бойтесь, мама Галя, – сказал он тихо. – Теперь я с вами. Им придётся иметь дело со мной. А у меня с такими, как ваш зять, разговор короткий.
Он сел обратно на табуретку, налил себе остывшего чая и спросил:
– Рассказывайте всё. С самого начала. И документы ваши покажите. Завтра же займёмся этим вопросом.
Галина Петровна посмотрела на него, и впервые за долгое время у неё внутри что-то оттаяло. Может, не всё потеряно. Может, есть ещё на свете справедливость.
Она встала, подошла к серванту, достала старую папку с бумагами. И пока Роман изучал свидетельства о собственности, она начала рассказывать. О муже, о дочери, о зяте, о внучке. О том, как жизнь, которую она строила сорок лет, рушится за один месяц.
А за окном всё лил и лил дождь, смывая с улиц последний снег. И где-то в этой серой мгле уходили прочь Сергей, Алёна и риелтор. Но Галина Петровна знала: они вернутся. Обязательно вернутся. Только теперь она была не одна.
Вечер опустился на город неожиданно быстро. За окном стемнело, дождь перестал, и теперь мокрый асфальт тускло поблескивал в свете редких фонарей. На кухне горела только одна лампочка под старым оранжевым абажуром, и в этом тёплом полумраке Галина Петровна чувствовала себя почти спокойно. Почти.
Роман сидел напротив и внимательно изучал документы. Он надел очки для чтения, и это делало его похожим не на успешного бизнесмена, а на школьного учителя, какими они были в её молодости. Строгий, внимательный, справедливый.
Галина Петровна смотрела на его руки, перебирающие пожелтевшие бумаги, и не могла поверить, что всё это происходит на самом деле. Ещё утром она была одна, брошенная, никому не нужная старуха, которую дочь и зять готовы были сдать в пансионат как ненужную вещь. А теперь на её кухне сидел человек, который называл её мамой и обещал защиту.
– Значит так, – Роман отложил свидетельство о собственности и снял очки. – С юридической точки зрения позиция у вас крепкая. Квартира ваша, приватизирована правильно, в девяносто девятом году, когда муж был ещё жив. Доля у него была, но после смерти вы вступили в наследство, оформили всё на себя. Я правильно понимаю?
– Правильно, – кивнула Галина Петровна. – Коля, муж мой, умер в две тысячи четвёртом. Инсульт. Скорая не успела.
Роман сочувственно наклонил голову:
– Соболезную. Хороший был человек?
– Хороший, – вздохнула она. – Работящий, добрый. Алёнку мою баловал, души в ней не чаял. Если б он жив был, ни за что б такого не допустил. Он Серёжку, зятя, с первого дня невзлюбил. Говорил, не пара она нам, не наш человек. А Алёнка уши развесила, красиво ухаживал, цветы, рестораны. А как поженились, так всё и вылезло.
Роман слушал внимательно, не перебивая. Потом спросил:
– А дочь? Она всегда такая была или под мужа прогнулась?
Галина Петровна задумалась. Вопрос был болезненный. Сколько раз она сама себе его задавала, лёжа ночами без сна.
– Раньше другая была, – сказала она тихо. – Добрая, отзывчивая. Матерью дорожила. А как с Серёжей сошлась, так потихоньку меняться стала. Он ей всё в уши дудел: мать у тебя старая, зачем тебе она, живи своей жизнью. Сначала реже звонить стала, потом реже приезжать. А теперь вон, сама видела. Ей бы только он доволен был. Страшно ей без него. Боится, что бросит.
Роман кивнул:
– Психология жертвы. Часто встречается. Ладно, Галина Петровна, давайте по делу. Квартиру они у вас забрать без вашего согласия не могут. Никто не может. Даже если дочь прописана, она не собственник. Собственник только вы. Но есть нюанс.
– Какой нюанс? – насторожилась она.
– Если вы подпишете договор дарения или купли-продажи, тогда да. Тогда они станут собственниками. Судя по напору вашего зятя, они будут давить именно на это. Уговаривать, угрожать, шантажировать. Могут сказать, что внучке нужна операция, что кредит, что их выселяют. Лишь бы вы подписали.
Галина Петровна вспомнила слова Сергея про «документы подготовь» и похолодела:
– А если я не подпишу?
– Тогда они ничего не сделают. Максимум – будут создавать невыносимые условия, чтобы вы сами захотели уехать. Но теперь, когда я здесь, этого не будет.
Роман говорил уверенно, и эта уверенность передавалась ей. Впервые за долгое время Галина Петровна почувствовала, что у неё есть опора.
– Рома, – спросила она несмело. – А ты кто теперь? Кем стал? Я вижу, человек ты не бедный, раз такая машина, одежда. Расскажи о себе. Я же тебя маленьким помню, худющим, злым. А теперь вон какой мужчина.
Роман улыбнулся, и улыбка у него была хорошая, открытая, без тени той жёсткости, которая появлялась, когда он говорил о Сергее.
– Рассказывать долго, – сказал он. – Если коротко, то после вокзала меня в детдом забрали. Год там промучился, потом сбежал. Опять по вокзалам, по подвалам. В тринадцать лет попал в колонию для несовершеннолетних – за кражу. Там, в колонии, один старый учитель, ссыльный ещё с советских времён, заметил меня. Сказал: «У тебя, парень, голова варит, не для помойки ты создан». Стал со мной заниматься, историю учил, литературу. Я там же, в колонии, экстерном школу закончил. Потом освободился, поступил в техникум, потом в институт, на юриста выучился.
Галина Петровна слушала, затаив дыхание. Такой путь – из грязи в люди. Не каждый сможет.
– А семья? – спросила она. – Жена, дети?
– Есть, – кивнул Роман. – Жена Ирина, дочке десять лет, Маша. Хорошая семья, дружная. Я им про вас рассказывал. Ира сказала: найди обязательно, привези в гости. Мы, говорит, перед этой женщиной в долгу.
Галина Петровна замахала руками:
– Да какой долг! Что ты! Я ничего такого не сделала, обычное дело.
– Необычное, – твёрдо сказал Роман. – Обычное дело – пройти мимо. А вы остановились. Вы делились. Вы меня, чужого пацана, от голодной смерти спасли. Я б без вас не выжил той зимой. Это факт.
Он помолчал, потом продолжил:
– Я искал вас долго. Ещё когда адвокатом стал, в девяностых пытался найти ту тётку с вокзала. Но ларек ваш давно снесли, хозяин умер, соседи разъехались. Потом дело закрутилось, карьера, семья. Но образ ваш всегда в голове сидел. И вот, представляете, месяц назад случайно разговорился с одним клиентом, он из вашего района. Я спросил, не знает ли он женщину, которая в девяностых на вокзале работала. А он говорит: «У нас в библиотеке женщина работает, Галина Петровна, ей как раз под семьдесят, может, она?». Я приехал, нашёл библиотеку, но вас там не было – вы на больничный ушли. Ждал неделю. Сегодня решил к поликлинике подъехать, думал, вдруг увижу. И увидел.
– Судьба, – прошептала Галина Петровна.
– Судьба, – согласился Роман.
Они сидели молча. Каждый думал о своём. Галина Петровна – о том, как причудливо тасуется колода жизни. Роман – о том, как важно иногда возвращать долги. Не денежные – человеческие.
– А знаете, – вдруг сказал Роман, – я ведь тогда, в девяностые, хотел вам яблок украсть. На рынке. Чтобы вас угостить. В благодарность. Но не успел – меня менты скрутили.
Галина Петровна улыбнулась сквозь слёзы:
– Дурачок. Не надо было воровать. Я бы и так тебя кормила.
– Теперь я вас кормить буду, – серьёзно сказал Роман. – И не только кормить. В обиду не дам. Это я твёрдо обещаю.
Он посмотрел на часы:
– Поздно уже. Мне пора, завтра с утра дела. Но я завтра вечером заеду. Можно?
– Можно, – кивнула Галина Петровна. – Заходи, Рома. Всегда заходи.
Она проводила его до двери. В прихожей, уже одеваясь, Роман обернулся:
– Галина Петровна, если они позвонят или придут – сразу мне звоните. Я вам свой номер на бумажке написал, на столе оставил. Не молчите, хорошо?
– Хорошо, – пообещала она.
Дверь закрылась. Галина Петровна прислушалась к шагам за стеной. Вот Роман спускается по лестнице, вот хлопнула дверь подъезда, вот заурчал мотор чёрного внедорожника. И снова тишина.
Она вернулась на кухню, убрала документы обратно в сервант. Посмотрела на бумажку с телефоном, аккуратно сложила её и положила в карман халата. Потом вдруг остановилась посреди комнаты и заплакала. Впервые за много лет – не от боли, не от обиды, а от какого-то странного, забытого чувства. От того, что есть на свете человек, которому она небезразлична. Который помнит. Который искал.
Она легла спать почти спокойно. Впервые за долгое время уснула быстро, без ворочаний и тяжёлых мыслей. И снился ей вокзал, грязный, страшный, и худой мальчишка с волчьими глазами, который жадно ест пирожок и смотрит на неё с такой благодарностью, будто она ему жизнь спасла. А она всего лишь поделилась.
Утро началось с телефонного звонка. Галина Петровна вздрогнула, посмотрела на определитель – дочь. Глубоко вздохнула и взяла трубку.
– Мам, ты как? – голос Алёны был каким-то странным, не обычным. Без привычной раздражённости, скорее растерянным.
– Нормально, дочка, – осторожно ответила Галина Петровна.
– Мам, а кто этот мужчина? Который вчера был? – спросила Алёна. – Серёжа всю ночь не спал, всё переживал. Говорит, может, это аферист какой, хочет тебя обмануть, квартиру отобрать.
Галина Петровна усмехнулась. Вот это поворот. Те, кто сам хотел отобрать квартиру, теперь боятся, что кто-то другой их опередит.
– Не аферист, – сказала она спокойно. – Это Рома. Я его в девяностых кормила, когда он беспризорником на вокзале жил. Он теперь адвокат, меня нашёл, спасибо хочет сказать.
В трубке повисла пауза. Алёна явно не ожидала такого ответа.
– Адвокат? – переспросила она. – Чего ему надо?
– Человеческое спасибо, – ответила Галина Петровна. – И помощь предлагает. От тех, кто мою квартиру хочет отжать.
– Мам, ну ты чего? – голос Алёны стал тоньше. – Мы же не отжимаем, мы заботимся. Тебе же лучше будет.
– Мне лучше будет здесь, дочка, – твёрдо сказала Галина Петровна. – В своей квартире. Где я сорок лет прожила. И не надо меня ни в какой пансионат. Я там не хочу.
– Мам, но Серёжа…
– Серёжа пусть своей головой думает, а не моей квартирой, – перебила Галина Петровна, и сама удивилась собственной смелости. – Всё, дочка, мне на работу пора. Позже позвоню.
Она отключилась и долго сидела на кровати, держа телефон в руке. Сердце колотилось где-то в горле. Она никогда не разговаривала с Алёной таким тоном. Всегда уступала, соглашалась, боялась обидеть. А сегодня сказала то, что думала. И странное дело – не умерла. Небо не рухнуло на землю.
На работе, в библиотеке, день прошёл спокойно. Приходили читатели, в основном старики и пенсионерки, брали детективы и любовные романы. Галина Петровна выдавала книги, заполняла формуляры и всё время думала о вчерашнем вечере. О Романе. О том, что теперь не одна.
Бблиотека закрывалась в семь. Она уже собиралась домой, когда в дверях появилась Света. Внучка стояла на пороге, кусая губы, и вид у неё был потерянный.
– Бабушка, – сказала она тихо. – Можно я с тобой пойду?
Галина Петровна насторожилась:
– А что случилось? Почему не дома?
Света подошла ближе и зашептала, будто боялась, что кто-то услышит:
– Там папа с мамой ругаются. Сильно ругаются. Из-за тебя. Из-за того дяди вчерашнего. Папа кричит, что мама виновата, что она тебя распустила, что ты теперь с какими-то мужиками водишься. Мама плачет. Я ушла, не выдержала. Можно я у тебя переночую?
Галина Петровна обняла внучку:
– Можно, конечно, можно. Пойдём, Светочка. Пойдём домой.
Они шли по вечерним улицам, держась за руки. Света молчала, только иногда всхлипывала. Галина Петровна гладила её по голове и думала: вот она, цена этого брака. Ребёнок страдает, мать плачет, отец орёт. А всё из-за квартиры, из-за денег, из-за жадности.
Дома она накормила Свету ужином, уложила на диване в большой комнате, включила телевизор. Сама села на кухне ждать. Ждала она звонка от Романа. Или от Алёны. Или ещё чего-то. Тишина была тревожной.
В девять вечера пришло сообщение от Романа: «Галина Петровна, завтра буду в четыре. Всё хорошо?»
Она ответила: «Хорошо. Внучка у меня, Света. Родители ругаются, ушла к бабушке».
Роман ответил сразу: «Понял. Завтра поговорим. Спокойной ночи».
«Спокойной ночи», – написала Галина Петровна и улыбнулась. Есть у неё защита. Есть.
Ночью она проснулась от шороха. Света стояла в дверях кухни, бледная в свете уличного фонаря.
– Бабушка, – прошептала она. – А этот дядя, который вчера был, он хороший? Он тебя не обидит?
Галина Петровна приподнялась на локте:
– Хороший, Света. Очень хороший. Он меня когда-то давно знал, ещё до того, как ты родилась. Он меня ищет, чтобы добром отплатить. Понимаешь?
Света кивнула и вдруг спросила:
– А он может папу остановить? Чтобы он не кричал на маму?
Галина Петровна помолчала. Как объяснить ребёнку, что не Роман должен останавливать её отца, что это сама Алёна должна была остановить мужа много лет назад? Но не остановила.
– Может, Света, – сказала она. – Всё может быть. А теперь иди спи, завтра новый день.
Света ушла. А Галина Петровна долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Где-то там, в ночи, в своей квартире, плакала её дочь. Где-то орал на неё Сергей. А здесь, под боком, спала внучка, натерпевшаяся от родительских скандалов.
И только на краю города, в своём большом доме, спал человек, который обещал защиту. Роман. Бывший беспризорник, нашедший свою маму Галю через четверть века.
Утро наступило быстро. Света убежала в школу, Галина Петровна собралась на работу, но на душе было неспокойно. Что-то должно было случиться. Она чувствовала.
И случилось. В обед, когда она разбирала новые поступления, в библиотеку ворвался Сергей. Он был один, без Алёны. Красный, злой, решительный.
– Выйдем, – сказал он вместо приветствия.
Галина Петровна оглянулась на читателей – две бабушки листали журналы за соседним столом.
– Здесь говори, – ответила она. – Мне скрывать нечего.
Сергей приблизился, понизил голос:
– Слушай, мать. Ты что за цирк устроила? Какого левого мужика привела? Он кто? Адвокат? Чего ему надо?
– Мне надо, – твёрдо сказала Галина Петровна. – Это я его привела. Он мой гость.
– Гость, – скривился Сергей. – Знаю я таких гостей. Он тебе мозги запудрит, квартиру перепишет, а ты потом на улице окажешься. И мы тебе помочь не сможем.
– Вы мне и так помогаете, – горько усмехнулась Галина Петровна. – В пансионат собираетесь сдать.
Сергей дёрнул щекой:
– Это для твоего же блага. А этот… кобель старый, он тебя использует. Ты думаешь, зачем он нашёлся? Через двадцать пять лет? Деньги ему нужны твои. Квартира.
– Нет у меня денег, – сказала Галина Петровна. – Пенсия двенадцать тысяч. Квартира есть. Но я её никому не отдам. Ни тебе, ни ему. Никому.
Сергей сжал кулаки, но сдержался. Библиотека всё-таки, не место для скандалов. Только прошипел:
– Смотри, мать. Пожалеешь. Он тебя бросит, как только своё получит. А мы семья. Мы никуда не денемся. Подумай.
И ушёл, хлопнув дверью так, что стёкла задрожали.
Галина Петровна постояла, приходя в себя. Бабушки за столиком переглядывались, но молчали. Потом одна сказала:
– Галя, это кто? Зять? Ох, недобрый мужик. Глаза злые.
– Зять, – кивнула Галина Петровна. – Злой, тётя Зина. Очень злой.
Она доработала до вечера как в тумане. Всё прокручивала в голове слова Сергея. А вдруг он прав? Вдруг Роман действительно что-то задумал? Вдруг все мужики одинаковые?
Но когда в четыре часа она вышла из библиотеки и увидела чёрный внедорожник, припаркованный у крыльца, и Романа, стоящего рядом с букетом цветов и коробкой конфет, все сомнения улетучились. Слишком честными были его глаза. Слишком открытая улыбка.
– Мама Галя, – сказал он. – Цветы вам. И конфеты. А где Света? Я хочу познакомиться с внучкой.
Галина Петровна взяла цветы и вдруг, не сдерживаясь больше, расплакалась. Прямо на улице, при прохожих. А Роман обнял её за плечи и сказал тихо:
– Всё хорошо. Я здесь. Больше никто вас не обидит.
Роман убрал цветы в машину, открыл перед Галиной Петровной дверь, помог сесть. Она всё ещё вытирала слёзы, но на душе становилось легче. Рядом с этим человеком страх отступал, уходил куда-то глубоко внутрь, прятался от его уверенного голоса и спокойных глаз.
– Света у меня, – сказала Галина Петровна, когда машина тронулась. – Вчера пришла, сказала, что родители сильно ругались. Она не выдержала и ушла. Я её на диване уложила.
Роман кивнул:
– Правильно сделала. Пусть у бабушки побудет. Ей сейчас там, дома, не место, если отец кричит.
– Он всегда кричит, – вздохнула Галина Петровна. – Алёнка уже привыкла, не замечает. А Света тонкая, она всё через себя пропускает. Учится из-за этого хуже стала, нервная вся.
– А вы, я смотрю, внучку любите, – Роман покосился на неё с теплотой.
– А как не любить? – Галина Петровна оживилась. – Она же моя кровиночка. Я её с пелёнок нянчила. Алёнка после родов быстро на работу вышла, Сергей настоял, деньги нужны были. Так мы со Светой вдвоём и сидели. Она меня бабушкой раньше, чем мамой, называть начала.
Роман слушал внимательно, не перебивая. Машина плавно катила по вечерним улицам, за окнами зажигались фонари, люди спешили по домам. Обычная жизнь обычного города. И только в этой машине, в этом тёплом салоне, пахнущем кожей и кофе, решалась чья-то судьба.
– Галина Петровна, – сказал Роман, когда они подъехали к дому. – Я сегодня приехал не просто так. Мне нужно с вами серьёзно поговорить. И со Светой, если она захочет. Я хочу понять, что происходит в этой семье на самом деле. Не только с вами, но и с дочерью, с внучкой. Потому что если я буду вас защищать, я должен знать всё.
Галина Петровна кивнула. Она уже привыкла доверять этому человеку. Странно, но за два дня он стал ей ближе, чем родная дочь за последние годы.
Они поднялись в квартиру. Света сидела на кухне, делала уроки, разложив учебники на столе. Увидев Романа, она насторожилась, но бабушка успокаивающе погладила её по плечу:
– Это тот дядя, Света, про которого я тебе говорила. Роман. Помнишь, я рассказывала?
Света кивнула, но смотрела на Романа настороженно, по-взрослому оценивающе.
– Здравствуй, Света, – Роман присел на табуретку, чтобы быть с ней на одном уровне. – Я твою бабушку очень давно знаю. Она меня спасла, когда я маленький был и совсем один. Я пришёл сказать ей спасибо. И помочь, если нужно.
Света молчала, разглядывая его. Потом спросила вдруг:
– А вы правда адвокат?
– Правда.
– И можете наказать моего папу?
Галина Петровна вздрогнула. Роман остался невозмутим.
– А за что мне наказывать твоего папу? – спросил он спокойно.
Света опустила глаза, затеребила ручку:
– Он маму обижает. И бабушку хочет выгнать. Он злой, когда выпьет. А если не выпьет, всё равно злой. Мама его боится. Я тоже боюсь. Только бабушке не говорила.
Галина Петровна прижала руку к сердцу. Она не знала. Знала, что Сергей кричит, знала, что он давит, но чтобы дочь боялась, чтобы внучка боялась – это было страшнее всего.
Роман помолчал, потом сказал тихо, но твёрдо:
– Света, слушай меня внимательно. Я не могу наказать твоего папу просто так, потому что он злой. Но я могу сделать так, чтобы он не мог обижать ни твою маму, ни бабушку. Для этого нужно, чтобы твоя мама сама захотела что-то изменить. Ты понимаешь?
Света кивнула, но в глазах её стояли слёзы:
– Она не захочет. Она всегда говорит: потерпи, папа хороший, просто устаёт. А он не устаёт, он просто злой.
Галина Петровна не выдержала, подошла к внучке, обняла её. Света уткнулась лицом ей в плечо и заплакала беззвучно, по-взрослому сдерживая рыдания.
Роман поднялся, вышел из кухни, давая им время. Он прошёл в комнату, остановился у серванта, разглядывая фотографии. Вот молодая Галина с мужем, вот Алёна с бантами, вот Света маленькая на руках у бабушки. Простая советская семья, каких миллионы. И такая же беда – жадность, злость, нелюбовь.
Минут через десять Галина Петровна вышла к нему. Глаза красные, но взгляд твёрдый.
– Рома, – сказала она. – Ты прости, что так вышло. Не надо было при Свете. Но она сама начала.
– Хорошо, что начала, – ответил Роман. – Дети всегда чувствуют правду. Им не надо объяснять, кто прав, кто виноват. Они видят.
Он помолчал, потом спросил:
– Галина Петровна, а где ваша дочь сейчас? Вы не звонили ей сегодня?
– Нет, – покачала головой она. – Боюсь. Сергей, наверное, дома, орёт. Алёнка трубку не возьмёт.
– А вы позвоните, – сказал Роман. – Прямо сейчас. Скажите, что Света у вас, что с ней всё хорошо. И спросите, как она. Только о себе не говорите, обо мне не говорите. Просто спросите, как она.
Галина Петровна достала телефон, набрала дочь. Гудки шли долго, она уже хотела сбросить, но в последний момент ответили.
– Мам, – голос Алёны был тихий, будто она боялась говорить громко.
– Алёна, ты как? – спросила Галина Петровна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Нормально, – слишком быстро ответила дочь. – Света у тебя?
– У меня. Спит уже.
– Пусть спит. Я завтра заберу.
– Алёна, – Галина Петровна замялась, но Роман кивнул ей, подбадривая. – Алёна, может, ты приедешь? Поговорить надо. Без Сергея.
В трубке повисла пауза. Слышно было, как Алёна дышит, как где-то на фоне хлопнула дверь.
– Не могу, мам. Он не пустит.
– Алёна, ты взрослая женщина. Как это – не пустит?
– Мам, не начинай, – голос дочери дрогнул. – Ты не знаешь. Ты ничего не знаешь.
– Так расскажи, – Галина Петровна почти крикнула. – Я мать тебе или кто?
Снова пауза. Потом Алёна сказала тихо-тихо, будто на одном выдохе:
– Он меня бил вчера. Не сильно, по лицу. Сказал, что я виновата, что ты мужиков водишь. Что из-за меня мы квартиру потеряем. Я не знаю, что делать, мам. Я боюсь.
У Галины Петровны сердце остановилось, потом забилось часто-часто, готовое выпрыгнуть из груди. Она сжала трубку так, что побелели костяшки.
– Алёна, – выдохнула она. – Ты где сейчас? Он рядом?
– На кухне, пьёт. Я в ванной закрылась, говорю, что со Светой разговариваю. Мам, я не знаю, что делать. Я боюсь его. Он сказал, если я не уговорю тебя продать квартиру, он меня выгонит. А мне некуда идти. Света одна останется.
– Приезжай, – сказала Галина Петровна. – Прямо сейчас. Бери документы, самое нужное и приезжай. Света у меня, место найдём. Только приезжай.
– Не могу, – всхлипнула Алёна. – Он убьёт, если узнает.
– Не узнает. Скажи, что за хлебом вышла. Или за лекарством. Придумай что-нибудь. Или я сама приеду.
– Нет, мам, не надо! – испугалась Алёна. – Он и тебе достанется. Я сама попробую.
– Алёна, дочка, – Галина Петровна говорила быстро, показывая Роману знаками, чтобы он слушал. – Тут Рома, помнишь, тот мужчина, что вчера был. Он адвокат. Он поможет. Он обещал. Ты только приезжай.
Имя Романа подействовало странно. Алёна замолчала, потом спросила тихо:
– А он зачем? Чего ему надо?
– Ничего ему не надо, – твёрдо сказала Галина Петровна. – Он меня спас когда-то, теперь меня спасает. И тебя спасёт. Только приезжай.
– Я попробую, – прошептала Алёна. – Если получится, я приеду.
– Жду, – сказала Галина Петровна и отключилась.
Она повернулась к Роману. Лицо её было белым как мел.
– Рома, он её бьёт. Зять мой, Сергей, дочь мою бьёт. А я ничего не знала. Всё думала, что она просто слабая, что под мужа прогнулась. А он её бьёт.
Роман подошёл, взял её за руку, усадил на стул:
– Тише, тише. Всё хорошо. Главное, что она сказала. Теперь мы знаем. Теперь будем действовать.
– Что делать? – Галина Петровна смотрела на него с надеждой. – Что нам делать, Рома?
– Ждать, – сказал он. – Если она приедет, мы её не отдадим. А завтра пойдём в полицию. Писать заявление о побоях. Снимать побои. Она должна это сделать, если хочет освободиться.
– А если не приедет?
Роман посмотрел на часы:
– Тогда через час поедем сами. Я не оставлю её там с этим… зверем.
Они сидели на кухне втроём – Галина Петровна, Роман и Света, которая вышла из комнаты, услышав разговор. Девочка молчала, только смотрела то на бабушку, то на Романа огромными глазами, полными страха и надежды.
Прошло полчаса. Потом сорок минут. Час. Алёна не приезжала. Галина Петровна уже начала отчаиваться, когда телефон зазвонил снова.
– Мам, – голос Алёны был странный, будто она задыхалась. – Я вышла. Я на улице. Он что-то заподозрил, начал кричать, я сказала, что в аптеку, и выбежала. Я без документов, без ничего, только в куртке. Я замёрзла. Можно я приеду?
– Беги на остановку, – скомандовала Галина Петровна. – Садись на любой автобус до центра, потом на троллейбус до нашей остановки. Я встречу.
– Я боюсь, он догонит.
Роман взял трубку:
– Алёна, слушай меня. Я Роман. Стой там, где стоишь. Скажи, где ты. Я сейчас приеду и заберу тебя. Никуда не уходи.
Алёна назвала адрес – какой-то перекрёсток в спальном районе. Роман сорвался с места, на ходу накидывая пальто.
– Ждите, – бросил он. – Никому не открывайте. Если Сергей заявится – в глазок смотрите, не открывайте. Я скоро.
Он ушёл. Галина Петровна и Света остались вдвоём. Света подошла к бабушке, прижалась:
– Бабушка, мама приедет?
– Приедет, Светочка. Обязательно приедет. Теперь всё будет хорошо.
Они сидели, обнявшись, и ждали. Каждая минута тянулась бесконечно. За окном шумел вечерний город, где-то лаяли собаки, проезжали машины. Им было страшно. Страшно за Алёну, страшно, что Сергей догонит, страшно, что всё это не кончится никогда.
Через сорок минут в дверь позвонили. Галина Петровна подошла к глазку – на площадке стояли Роман и Алёна. Алёна была без шапки, волосы растрепаны, на лице – красное пятно, похожее на след от пощёчины. Она дрожала, хотя в подъезде было тепло.
Галина Петровна распахнула дверь и впустила их. Алёна вбежала, увидела Свету, бросилась к ней, обняла и разрыдалась – громко, навзрыд, как ребёнок.
– Светочка, прости, прости меня, дуру такую.
Света обнимала мать и гладила по голове, будто она была взрослая, а мама – маленькая.
Галина Петровна смотрела на них и плакала. Роман стоял в прихожей, не мешая, давая им время.
Потом они все прошли на кухню. Галина Петровна налила Алёне чаю, пододвинула пирожки. Алёна пила, обжигаясь, и всё никак не могла согреться.
– Рассказывай, – сказал Роман, когда она немного успокоилась. – С самого начала. Как вы познакомились, как поженились, как до этого дошло. Всё.
Алёна посмотрела на мать, на Свету, на Романа. И начала рассказывать.
История была старая, как мир. Красивый ухажёр, цветы, рестораны. Быстрая свадьба, потому что «я без тебя не могу». А потом – сначала мелкие придирки, потом критика, потом запреты: не ходи к подругам, не звони матери так часто, не одевайся ярко. Потом – первая пощёчина. И слёзы, и обещания, что больше никогда. И снова мёд, и снова цветы. И снова пощёчина, уже сильнее.
– Я думала, уйду, – говорила Алёна, глотая слёзы. – А куда? К маме? Стыдно было. Я же сама его выбрала, сама замуж пошла, не слушала никого. Мама говорила – не надо, а я – надо. А потом Света родилась. Он первое время тихий был, боялся, что уйду с ребёнком. А как подросла, так опять началось. И с каждым годом хуже. Теперь уже по лицу бьёт, если что не так. А я терплю. Потому что боюсь. И денег у меня нет, и работы нормальной нет, он заставил уволиться, чтобы дома сидела. Я от него завишу полностью.
– А сейчас? – спросил Роман. – Почему сейчас сбежала?
– Потому что вчера при Свете начал орать, – Алёна посмотрела на дочь, которая сидела, вжавшись в стул. – При ней. Света убежала к тебе, мам. А он меня бить начал. Говорил, что я виновата, что ты квартиру не отдаёшь, что я плохая жена, что из-за меня у него жизнь не сложилась. И я вдруг поняла: если я сейчас не уйду, я умру. Просто умру. Или он убьёт. Я не знаю.
Роман выслушал, не перебивая. Потом сказал:
– Алёна, ты сделала правильно. Самое трудное – признать, что жизнь пошла не так, и решиться на перемены. Теперь будем думать, что делать дальше.
– Что делать? – эхом отозвалась Алёна. – Он же найдёт. Он придёт. Он сказал, что если я уйду, он меня из-под земли достанет.
– Не достанет, – твёрдо сказал Роман. – Во-первых, вы сейчас здесь, и он не знает, где вы. Во-вторых, завтра мы идём в полицию. Ты пишешь заявление о побоях. Снимаешь побои у врача. Фиксируешь всё.
– А если он меня убьёт за это?
– Не убьёт. Потому что после заявления он будет иметь дело с полицией. И со мной. А со мной, поверь, связываться не стоит.
Роман говорил спокойно, но в голосе звучала такая уверенность, что Алёна немного расслабилась.
– А где я жить буду? – спросила она. – У мамы? Тесно же.
– У мамы, – кивнул Роман. – Пока да. А потом посмотрим. У меня есть знакомые, помогут с работой, с жильём. Не боги горшки обжигают.
Алёна посмотрела на мать. Галина Петровна сидела, сжав руки, и смотрела на дочь. В её взгляде было столько боли и любви, что Алёна не выдержала, подошла и упала перед ней на колени:
– Мама, прости меня. Прости за всё. За то, что не слушала, за то, что предала, за то, что с Серёжей связалась. Ты же говорила, а я…
– Встань, – Галина Петровна подняла её. – Встань, дурочка. Кто старое помянет… Главное, что ты здесь. Что живая. Что решилась.
Они обнялись. Света подбежала, обняла обеих. Роман отвернулся к окну, давая им время. На глазах у него тоже блестели слёзы – он думал о своей матери, которая бросила его на вокзале, и о том, что чужие люди иногда становятся роднее родных.
В дверь позвонили. Громко, настойчиво, длинно.
Все замерли. Роман подошёл к глазку – на площадке стоял Сергей. Красный, злой, без шапки, в расстёгнутой куртке. Он колотил в дверь кулаком и кричал:
– Алёна, открой! Я знаю, ты там! Открой, сука! Разговор есть! Быстро открывай, пока я дверь не выломал!
Галина Петровна прижала к себе Свету. Алёна побелела как полотно. Роман обернулся к ним и сказал тихо:
– Ничего не бойтесь. Сидите здесь. Я сам с ним поговорю.
Он вышел в прихожую и открыл дверь.
Роман открыл дверь и шагнул на порог, перекрывая вход в квартиру. Сергей стоял на лестничной площадке, тяжело дыша после быстрого подъёма. Глаза его были налиты кровью, кулаки сжаты. От него разило перегаром и злобой.
– А, это ты, – протянул Сергей, увидев Романа. – Адвокат хренов. Где моя жена?
– Здесь твоей жены нет, – спокойно ответил Роман. – Уходи.
Сергей дёрнулся, попытался отодвинуть Романа плечом, но тот стоял как скала. Тогда Сергей заорал, перекрывая лестничный пролёт:
– Алёна! Выходи, дура! Ты что удумала? С мужиками чужими ночевать? Дочку с собой потащила? А ну быстро домой, пока я добрый!
Из-за соседних дверей послышался шорох – соседи выглядывали в глазки, прислушивались. Кто-то даже приоткрыл дверь, но, увидев разъярённого мужика, тут же закрыл обратно.
– Тише ори, – Роман не повышал голоса, но говорил так, что каждое слово врезалось в тишину подъезда. – Ты в жилом доме. Люди отдыхают.
– А мне плевать! – Сергей пнул ногой стену. – Алёна, выходи, говорю! Света! Вы что, с ума сошли? Это моя семья!
На пороге кухни показалась Алёна. Лицо её было бледным, но она держалась прямо. Света жалось сзади, вцепившись в материнскую руку. Галина Петровна стояла за ними, готовая в любой момент заслонить собой.
– Не ори, Серёжа, – сказала Алёна тихо, но твёрдо. – Я никуда с тобой не пойду. Я остаюсь у мамы.
Сергей замер, будто не поверил своим ушам. Потом лицо его перекосилось:
– Чего? Ты чего сказала? Ты вообще кто такая, чтобы мне перечить? Ты моя жена! Быстро собралась и пошли!
Он снова дёрнулся вперёд, но Роман выставил руку, упёршись ему в грудь:
– Я же сказал – уходи. Добром говорю.
– Убери руки! – взвизгнул Сергей. – Ты кто такой, чтобы меня трогать? Я тебя за удушение засужу!
– Давай, – усмехнулся Роман. – Только сначала объяснишь судье, почему ты жену бьёшь и ребёнка довёл до того, что она от тебя сбежала. И про квартиру заодно расскажешь. Как тестю хотел старуху в пансионат сплавить, чтобы метры отжать.
Сергей побагровел. Кулаки его сжимались и разжимались. Он явно хотел ударить, но что-то его останавливало. То ли спокойный взгляд Романа, то ли понимание, что он не у себя дома и здесь ему никто не подчинится.
– Алёна, последний раз говорю, – прошипел он, пытаясь заглянуть за плечо Романа. – Иди сюда. И Свету веди. Я всё прощу. Дурацкие выходки прощу. Только вернись.
– Не вернусь, – Алёна покачала головой. И в голосе её вдруг прорезалась такая сила, какой никто от неё не ожидал. – Хватит. Я двадцать лет терпела. Твои крики, твои руки, твоих друзей пьяных. Я ради Светы терпела, думала, отец всё-таки. А ты при ней меня ударил. При дочери. Нет, Серёжа. Всё.
Сергей дёрнулся так, что Роман едва удержал его:
– Да я тебя… Да я из-под земли достану! Ты без меня никто! Кто ты есть? Дома сидела二十年! Работы нет, денег нет! Кому ты нужна, старая?
– Мне нужна, – сказала Галина Петровна, выступая вперёд. – Мне она нужна, понял? И внучка моя. А ты – пшёл вон из моего дома. И не смей больше сюда приходить.
Сергей перевёл на неё бешеный взгляд:
– Ах ты, старая… Это ты всё подстроила! Это ты козла этого привела, чтобы нас поссорить! Думаешь, квартиру ему отдашь? Он тебя кинет, как только своё получит!
– Не получит он ничего, – твёрдо сказала Галина Петровна. – Потому что я ему ничего не обещала. А он мне – жизнь спас. Когда ты меня в пансионат заживо хоронил, он меня защитил. Так что иди отсюда. И не возвращайся.
Сергей рванулся, пытаясь прорваться в квартиру. Роман перехватил его за плечи, развернул и прижал к стене. Сделал это быстро, профессионально, без лишней агрессии, но так, что Сергей даже дёрнуться не смог.
– Слушай сюда, – Роман говорил тихо, почти шепча ему на ухо. – Сейчас ты уйдёшь. Сам. На своих ногах. Если ты ещё раз появишься здесь, если ты приблизишься к Галине Петровне, к Алёне, к Свете – я напишу на тебя заявление. О побоях, об угрозах, о попытке проникновения в жилище. У меня connections в прокуратуре, я тебя закопаю так, что не отроешься. Ты понял?
Сергей дёрнулся, но Роман держал крепко.
– Понял, спрашиваю?
– Пусти, – прохрипел Сергей. – Руки убери.
– Уйду, когда успокоишься. Ты успокоился?
Сергей молчал, только сопел тяжело. Потом кивнул.
Роман отпустил его, отступил на шаг. Сергей поправил куртку, оглядел всех – Алёну, Галину Петровну, Свету, которая смотрела на него с ужасом и отвращением. В его глазах мелькнуло что-то странное. Может быть, понимание, что он проиграл. А может, злость, которая теперь искала другой выход.
– Алёна, – сказал он напоследок. – Ты ещё пожалеешь. Когда этот кобель тебя выгонит, когда мать твоя помрёт, ты ко мне приползёшь. А я не приму. Запомни.
Он развернулся и начал спускаться по лестнице, громко топая. Шаги затихли внизу. Хлопнула дверь подъезда.
Роман закрыл дверь, повернул замок, накинул цепочку. Повернулся к женщинам:
– Ну вот. Первый раунд за нами.
Алёна стояла, прижав руки к груди, и дрожала мелкой дрожью. Света обнимала её за талию. Галина Петровна подошла к дочери, обняла обеих.
– Молодец, дочка, – сказала она. – Молодец. Сказала всё правильно.
– Я боюсь, – прошептала Алёна. – Он же не отстанет. Он же такой – пока своего не добьётся, не успокоится. Он придёт ещё.
– Придёт, – согласился Роман. – Но теперь мы готовы. Завтра утром идём в полицию. Снимаем побои, пишем заявление. И ещё кое-что.
Он посмотрел на часы:
– Поздно уже. Давайте ложиться. Утро вечера мудренее. Я на диване посплю, если позволите.
– Рома, что ты, – замахала руками Галина Петровна. – Я тебе постелю в комнате, на кровати. А мы с Алёной и Светой тут как-нибудь.
– Нет, – твёрдо сказал Роман. – Я на диване. Надо быть наготове. Вдруг он вернётся. А с дивана я ближе к двери.
Спорить с ним было бесполезно. Галина Петровна принесла постельное бельё, подушку, плед. Роман устроился в большой комнате на старом диване, который помнил ещё мужа Галины Петровны.
Женщины легли в спальне. Света заснула быстро – детский организм взял своё, несмотря на стресс. А Алёна и Галина Петровна долго лежали в темноте, разговаривали шёпотом.
– Мам, прости меня, – снова и снова повторяла Алёна. – Я такая дура была. Я же видела, что он с тобой делает, как он на квартиру наезжает, а я молчала. Боялась. Думала, если буду хорошей женой, он исправится. А он только злее становился.
– Молчи, дочка, – гладила её по голове Галина Петровна. – Кто не ошибается. Главное, что ты здесь. Что решилась.
– А этот Роман, – Алёна помолчала. – Он правда тот мальчик, которого ты кормила? Или он чего-то хочет?
– Правда, – вздохнула Галина Петровна. – Я его сразу узнала. Не лицом – глазами. У него глаза такие же остались, как в детстве. Волчьи, но добрые. Он хороший человек, Алёна. Я чую.
– А если он квартиру хочет?
– Если бы хотел, давно бы уже попросил. Или документы бы забрал. А он даже не говорит о ней. Ему другое надо.
– Что?
– Спасибо сказать. Понимаешь? Он через столько прошёл – детдом, колония, улица. А выжил, человеком стал. И ему важно, чтобы кто-то знал, что он не зря выжил. Что есть на земле человек, который в него поверил, когда никто не верил.
Алёна замолчала, обдумывая. Потом спросила:
– А он простит меня? За то, что я с тобой так?
– Он не судья, – ответила Галина Петровна. – Он адвокат. Он людей защищает, а не судит. Спи, дочка. Завтра день тяжёлый.
Утром Роман разбудил их рано. В семь часов он уже был на ногах, в рубашке, при галстуке – будто и не спал на старом диване.
– Подъём, – сказал он бодро. – Завтракаем и едем. В полицию лучше с утра, пока там очереди маленькие.
Галина Петровна наскоро собрала завтрак – яичница, бутерброды, чай. Ели молча, каждая думала о своём. Света клевала носом, но держалась.
После завтрака Роман сказал:
– Алёна, поехали. Света пусть с бабушкой побудет. Галина Петровна, вы никуда не выходите сегодня. Если Сергей придёт – не открывайте, сразу звоните мне.
– А если он с полицией придёт? – испугалась Алёна.
– Не придёт, – усмехнулся Роман. – Он полицию боится как огня. У него наверняка рыльце в пушку. Небось и сам нечист на руку.
Они уехали. Галина Петровна и Света остались вдвоём. Света села делать уроки, но дело не шло – она то и дело подходила к окну, выглядывала на улицу, ждала.
– Бабушка, а маму не посадят? – спросила она вдруг.
– С чего бы, глупенькая?
– Ну, она же заявление пишет. Вдруг папа скажет, что она врунья, и её посадят?
– Не посадят, – успокоила Галина Петровна. – Там, где надо, разберутся. Правду не посадят.
Она и сама волновалась, но старалась не показывать вида. Всё утро ходила по квартире, переставляла вещи с места на место, мыла посуду, которая была чистой. Лишь бы занять руки, лишь бы не думать о том, что сейчас происходит в кабинете следователя.
Вернулись Алёна и Роман только в третьем часу. Алёна была бледная, но спокойная. Роман – сосредоточенный.
– Всё, – сказал он, снимая пальто. – Заявление приняли. Побои сняли в травмпункте, зафиксировали. Теперь дело пойдёт.
– А его заберут? – спросила Света с надеждой.
– Пока нет, – Роман присел перед ней на корточки. – Но теперь он под присмотром. Если он к вам приблизится, ему будет плохо. Очень плохо. Так что можешь не бояться.
Света кивнула, но в глазах её всё равно оставался страх. Слишком долго она жила в этом страхе, чтобы он прошёл за один день.
Алёна села на стул, выдохнула:
– Я никогда не думала, что это так трудно. Рассказывать чужому дядьке, как муж бьёт. Как стыдно было.
– Стыдно должно быть тому, кто бьёт, – жёстко сказал Роман. – А ты молодец. Сделала первый шаг.
Вечером, когда стемнело, в дверь снова позвонили. Все замерли. Роман подошёл к глазку, посмотрел, потом обернулся с удивлённым лицом:
– А вот это интересно. Там соседка ваша, пожилая женщина. И участковый с ней.
Галина Петровна подошла, глянула – действительно, тётя Зина с первого этажа и молодой лейтенант полиции.
– Открывай, – сказала она. – Это свои.
Роман открыл. Тётя Зина влетела в квартиру, всплескивая руками:
– Галя, голубушка, я всё видела! Я в глазок смотрела, как этот изверг вчера ломился! Я и участковому нашему позвонила, рассказала! Пусть знают!
Лейтенант – молодой, лет двадцати пяти, с серьёзным лицом – поздоровался, представился:
– Лейтенант Соколов. Поступило сообщение о семейном конфликте. Кто пострадавшие?
Алёна вышла вперёд, показала справку из травмпункта. Лейтенант внимательно изучил, кивнул:
– Мы в курсе, заявление уже поступило. Я просто проверю, всё ли у вас в порядке. Муж не появлялся?
– Пока нет, – ответил Роман.
– А вы кто будете? – лейтенант посмотрел на него с подозрением.
– Роман Андреевич, адвокат. Представляю интересы семьи.
Лейтенант кивнул – к адвокатам у полиции отношение уважительное.
– Хорошо. Я участковый, буду обходить территорию. Если что – звоните сразу. Вот моя визитка.
Он протянул карточку Алёне, попрощался и ушёл. Тётя Зина задержалась:
– Галя, ты держись. Мы с соседями в курсе. Если что – шуми, мы поможем. Не дадим в обиду.
Галина Петровна обняла её:
– Спасибо, Зина. Спасибо, родная.
После ухода соседки в квартире воцарилась странная тишина. Не тревожная, а скорее усталая. Все понимали: самое страшное позади. Но впереди – долгий путь.
Роман собрался уходить:
– Мне завтра в суд, дело важное. Но я буду на связи. Если что – звоните в любое время.
Алёна вдруг шагнула к нему, схватила за руку:
– Роман Андреевич, спасибо вам. Если бы не вы… я бы не решилась. Я бы так и жила под ним, пока бы не убил.
Роман мягко высвободил руку:
– Не меня благодари. Мать свою благодари. Это она меня когда-то спасла. А теперь я ей помог. По-родственному.
Он ушёл. Алёна, Галина Петровна и Света остались втроём. Света вдруг сказала:
– Мам, а можно мы теперь всегда будем с бабушкой жить? Втроём?
Алёна посмотрела на мать. Галина Петровна кивнула:
– Конечно, можно. Квартира большая, две комнаты. Поместимся.
– А папа?
Галина Петровна и Алёна переглянулись. Алёна присела перед дочерью:
– Света, папа… с папой мы будем решать отдельно. Но он больше не будет нас обижать. Обещаю.
Света посмотрела на неё долгим, взрослым взглядом, потом кивнула:
– Я тебе верю, мам.
В этот момент телефон Алёны зазвонил. На экране высветилось: «Сергей». Алёна побледнела, но трубку взяла.
– Слушаю.
– Алёна, – голос Сергея был странный, не злой, а какой-то усталый. – Алёна, я проспался. Я всё понял. Прости меня. Давай поговорим.
Алёна сжала трубку так, что побелели костяшки. Посмотрела на мать. Галина Петровна отрицательно покачала головой.
– Серёжа, – сказала Алёна твёрдо. – Мы поговорим. В суде. С адвокатами. А сейчас – не звони больше.
Она отключилась и выключила телефон. Света подбежала к ней, обняла:
– Мамочка, ты молодец!
Галина Петровна смотрела на дочь и внучку, и сердце её наполнялось теплом. Трудная была жизнь, горькая. Но, может быть, сейчас, на старости лет, у неё появится шанс на настоящую семью. На ту, которую она заслужила.
За окном опускалась ночь. Город зажигал огни. А в старой пятиэтажке, в маленькой квартире с выцветшими занавесками, начиналась новая жизнь.
Прошло три месяца. Три долгих месяца, которые перевернули всё с ног на голову и поставили обратно, но уже по-другому. Весна вступила в свои права, за окнами вовсю гремели птицы, и даже старая пятиэтажка Галины Петровны казалась моложе и веселее.
Жизнь в маленькой квартире наладилась. Утром Галина Петровна вставала первой, ставила чайник, пекла блины или оладьи. Потом просыпалась Света, собиралась в школу. Алёна вставала позже всех – она устроилась на работу в супермаркет, сначала кассиром, а через месяц перевелась в товароведы. Работа была не бог весть какая, но своя, и зарплата хоть небольшая, но стабильная.
Сергей звонил ещё две недели после того памятного вечера. Сначала орал, потом угрожал, потом унижался, просил прощения, обещал исправиться. Алёна слушала молча и клала трубку. А потом и звонить перестал. Доходили слухи от общих знакомых, что запил, что с работы его выгнали, что квартиру ту самую, в которой они жили, заложил где-то, чтобы долги отдать. Но Алёна не жалела. Она научилась не жалеть.
Роман приезжал каждую неделю. Всегда с гостинцами – фрукты, сладости, Свете книжки или игрушки. Он сдержал слово: помог с разводом, консультировал Алёну по юридическим вопросам, следил, чтобы Сергей не предъявил прав на квартиру. И ни разу не напомнил о том, что он для них сделал. Просто был рядом.
Галина Петровна в этот субботний день с утра хлопотала на кухне. Роман обещал приехать с семьёй – с женой Ириной и дочкой Машей. Впервые они должны были познакомиться. Галина Петровна волновалась так, что руки дрожали.
– Мам, да успокойся ты, – Алёна заглянула в кастрюли. – Всё вкусно, всё красиво. Не на смотрины идёшь.
– А вдруг не понравлюсь? – Галина Петровна поправляла скатерть, хотя та лежала идеально. – Я же простая, необразованная. А она, поди, из хорошей семьи.
– Мам, – Алёна обняла её за плечи. – Роман тебя мамой называет. Значит, и для них ты бабушка. Не переживай.
Света вертелась тут же, помогала накрывать на стол. Ей было интересно – у неё появится новая подружка, Маша, ровесница почти.
Ровно в два часа раздался звонок в дверь. Галина Петровна выдохнула, перекрестилась украдкой и пошла открывать.
На пороге стоял Роман с огромным букетом цветов. Рядом – красивая женщина с добрыми глазами, а за её юбку держалась девочка лет десяти, похожая на отца как две капли воды.
– Принимайте гостей, – улыбнулся Роман и шагнул в квартиру, обнял Галину Петровну, поцеловал в щёку.
– Здравствуйте, Галина Петровна, – Ирина протянула руку, но потом передумала и тоже обняла. – Рома столько о вас рассказывал. Мы так рады познакомиться.
Маша выглядывала из-за матери, разглядывая незнакомую обстановку. Света выглядывала из кухни. Девочки встретились глазами и замерли.
– Проходите, проходите, – засуетилась Галина Петровна. – Раздевайтесь. Сейчас обедать будем.
Знакомство поначалу было немного напряжённым. Гости стеснялись, хозяева волновались. Но когда сели за стол, когда Галина Петровна начала потчевать своими пирожками, а Ирина искренне хвалила стряпню, лёд растаял.
– У вас руки золотые, – говорила Ирина, уплетая уже второй пирожок. – Я так не умею, у меня всё больше полуфабрикаты.
– Научишься, – махнула рукой Галина Петровна. – Дело нехитрое. Было бы желание. Приходи, научу.
Света и Маша ушли в комнату, к Светиным игрушкам. Оттуда вскоре послышался смех – девочки нашли общий язык.
Алёна помогала матери, разливала чай, но сама почти не ела. Она всё поглядывала на Романа, на Ирину, и в глазах её стояла какая-то тихая грусть.
После обеда, когда женщины мыли посуду на кухне, Роман подошёл к серванту. Долго разглядывал старые фотографии, потом обернулся к Галине Петровне:
– А покажете ту? Ну, где вокзал?
Галина Петровна вытерла руки, подошла, достала старый альбом. Нашла ту самую чёрно-белую фотографию, где на заднем плане был виден кусок вокзала и толпа людей.
– Вот, – сказала она тихо. – Здесь я тогда стояла. Вон тот ларек видите? Это он и есть. А народу сколько… страшно вспомнить.
Роман взял фотографию, поднёс к глазам. И вдруг улыбнулся:
– А я здесь есть.
– Где? – удивилась Галина Петровна.
Роман показал пальцем в самый угол снимка, где маячила чья-то худая фигурка:
– Вот. Это я. В той самой куртке, драной. Я её месяц потом носил, пока совсем не развалилась. Стою и смотрю на вас. Жду, когда пирожок дадите.
Галина Петровна пригляделась – и правда, похож. Тот самый мальчишка с волчьими глазами.
– Господи, – прошептала она. – И правда ты. А я и не замечала никогда.
Ирина подошла, посмотрела:
– Ром, ты такой смешной тут. Худющий, как цыплёнок.
– Смешной, – согласился Роман. – Только мне тогда не смешно было. Есть хотелось – сил нет. А она кормила.
Он обнял Галину Петровну за плечи:
– Спасибо вам, мама Галя. За всё.
Галина Петровна всхлипнула. Ирина деликатно отвернулась, делая вид, что рассматривает другие фотографии.
Вечером, когда стемнело, они все сидели на кухне. Пили чай с пирожками, разговаривали. Света и Маша устроились в комнате, смотрели мультики.
Роман рассказывал о своей работе, Ирина – о том, как они познакомились. Алёна слушала и вдруг спросила:
– Роман Андреевич, а как вы простили свою мать? Ту, которая бросила?
В кухне повисла тишина. Галина Петровна замерла. Ирина опустила глаза. Роман помолчал, потом ответил:
– А я не простил. Не смог.
– Почему?
– Потому что она не искала меня, – просто сказал Роман. – Я её нашёл. Лет десять назад. Приехал, думал, увижу, поговорю. А она… она меня не узнала. И когда я сказал, кто я, она испугалась. Сказала: «Уходи, у меня теперь другая семья, муж не знает, дети не знают. Не приходи больше».
Алёна вздрогнула:
– Как же так?
– А вот так, – Роман пожал плечами. – Бывает. Я ушёл. И больше не приходил. Зачем? Насильно мил не будешь. А вот Галина Петровна… Она мне никто, а стала матерью. Потому что добро делала. Просто так, не за спасибо.
Он посмотрел на Алёну внимательно:
– Ты себя не казни. Ты не моя мать. Ты другая. Ты ошиблась, но ты исправляешься. Это главное.
Алёна кивнула, смахивая слезу.
– А Сергей? – спросила Ирина осторожно. – Беспокоит?
– Нет, – Алёна покачала головой. – Пропал куда-то. Говорят, запил, квартиру заложил. Мне жаль его, но… не могу я больше. Намучилась.
– И не надо, – твёрдо сказала Галина Петровна. – Хватит. Теперь своя жизнь начинается.
Она подняла чашку:
– Давайте выпьем за новую жизнь. За семью. За то, что мы вместе.
Все подняли чашки. Чай был горячий, сладкий, с мятой – такой, как любила Галина Петровна.
Поздно вечером Роман с семьёй собрались уходить. Маша и Света обнимались на прощание, обменялись телефонами, клялись дружить вечно.
– Галина Петровна, – сказала Ирина на прощание. – Вы приезжайте к нам в гости. Мы за городом живём, дом свой. Воздух, природа. Отдохнёте.
– Спасибо, дочка, – Галина Петровна обняла её. – Обязательно приеду.
Роман задержался в дверях:
– Мама Галя, я заеду на неделе. Документы надо подписать.
– Какие документы? – насторожилась она.
– Не бойтесь, хорошие. Я вам рентный договор оформил. Чтобы у вас пенсия побольше была. И чтобы квартиру никто никогда не отжал, даже если что. Подробности потом расскажу.
– Рома, зачем? – Галина Петровна всплеснула руками. – Ты и так столько сделал.
– Мало, – улыбнулся он. – Я ещё не всё сделал. Я ещё должен вам жизнь. А жизнь – это надолго.
Он поцеловал её в лоб, как целуют матерей, и ушёл.
Галина Петровна закрыла дверь, прижалась к ней спиной и долго стояла так, закрыв глаза. Алёна подошла, обняла её:
– Мам, ты чего?
– Счастья мне, дочка, – прошептала Галина Петровна. – Столько счастья, что даже страшно.
– Не бойся, – улыбнулась Алёна. – Заслужила.
Света выбежала из комнаты:
– Бабушка, а Маша сказала, что у них собака есть! Огромная, добрая! И что меня в гости приглашают! Можно?
– Можно, Светочка, всё можно.
Галина Петровна прошла на кухню, села на свой любимый табурет у окна. За окном сияли огни города, где-то вдалеке гудели машины. Обычный вечер обычного города. Но для неё этот вечер был особенным.
Она смотрела на чашки, оставшиеся на столе, на недоеденные пирожки, на букет цветов, который принёс Роман. И вдруг вспомнила тот день, много лет назад, когда худой мальчишка с волчьими глазами подошёл к её ларьку и спросил хрипло: «Тётя, дайте поесть. Я отработаю».
Она дала ему пирожок. А он отработал. Спустя двадцать пять лет. С лихвой.
– Спасибо тебе, Рома, – прошептала она в темноту. – За всё спасибо.
Алёна заглянула с порога:
– Мам, ты чего там шепчешь?
– Да так, – улыбнулась Галина Петровна. – С Богом разговариваю.
– С Богом?
– С ним, с родимым. Кто ж ещё? Это ж он мне тебя послал тогда, на вокзале. И его же потом, через годы. Значит, не забывает он нас, грешных.
Алёна подошла, села рядом, положила голову матери на плечо. Как в детстве.
– Мам, прости меня. За всё прости.
– Простила, дочка. Давно.
– Я буду стараться. Я буду хорошей. Я обещаю.
– Знаю, – Галина Петровна гладила её по голове. – Ты у меня хорошая. Всегда была. Просто запуталась. А теперь распуталась. Всё теперь будет хорошо.
Света прибежала, забралась к ним на колени, обняла обеих. И сидели они втроём на старой кухне, в старом доме, в старом городе, и было им тепло и хорошо. Потому что вместе.
А через неделю приехал Роман. С документами, с цветами, с огромным тортом. И с новостью:
– Галина Петровна, я тут с Ирой поговорил. Мы решили, что Свете с Машей вместе хорошо. И вам с Алёной одной тут… ну, не одной, конечно, но всё же. Короче, есть у нас мысль.
– Какая? – насторожилась Галина Петровна.
– Мы вам квартиру купим. В нашем районе, рядом с нами. Чтобы вы ближе были. И чтобы Света с Машей в одну школу ходили. А эту квартиру сдавать будете или продадите – решайте сами.
Галина Петровна открыла рот и закрыла. Алёна замерла с чашкой в руке.
– Рома, – выдохнула Галина Петровна. – Ты с ума сошёл? Квартира – это ж деньги какие!
– Деньги, – согласился Роман. – Но у меня они есть. А у вас – нет. И я хочу, чтобы были. Чтобы вы не боялись, что завтра есть нечего. Чтобы Света училась хорошо, чтобы Алёна работу нашла получше. Вы мне жизнь спасли, а я вам – всего лишь квартиру. Неравноценно, но чем богаты.
Галина Петровна заплакала. Алёна заплакала. Света, глядя на них, тоже захлюпала носом, хотя не совсем понимала, о чём речь.
– Не надо, Рома, – сквозь слёзы сказала Галина Петровна. – Не надо нам квартиры. Мы и тут проживём.
– Проживёте, – кивнул Роман. – Только я хочу, чтобы вы не проживали, а жили. По-настоящему. С радостью. С будущим. С внуками, с правнуками.
Он обнял всех троих сразу – большого, сильного мужчину, который когда-то был голодным мальчишкой, и трёх женщин, ставших ему семьёй.
– Мама Галя, – сказал он тихо. – Я ведь тебя искал всю жизнь. Не просто чтобы спасибо сказать. Я искал тебя, потому что ты – моя совесть. Моё напоминание о том, что в мире есть добро. И я хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы я мог прийти к тебе, когда плохо, и ты напоила бы меня чаем и сказала, что всё будет хорошо. Ты умеешь так говорить. Я помню.
Галина Петровна смотрела на него и видела не взрослого успешного адвоката. Она видела того самого мальчишку, который жадно глотал пирожки и обещал вернуться. Он вернулся.
– Сынок, – сказала она просто. – Сынок ты мой.
И это было главное слово. То, которое искал Роман двадцать пять лет. То, которого он был лишён с детства. То, которое ему никто не говорил.
– Мама, – ответил он. – Здравствуй, мама.
А за окнами цвела весна. Гремели птицы. И жизнь, такая трудная и такая прекрасная, продолжалась. Теперь уже вместе.
