Термос с чаем Таня собирала ещё с вечера. Заварила крепко, с мятой — Лариска любит мяту. Положила в пакет шоколадку, два апельсина, которые купила по дороге домой и так и не съела. Потом немного постояла у окна, глядя на серый двор, где дворник медленно тащил лопату по наледи, — и решила, что захватит ещё пирог. Тот, что оставался от вчера: открытый, с вишней, под плёнкой. Лариска любит вишнёвый.
Серёжа уехал в шесть утра. Ещё темно было. Он ходил по кухне в своих шерстяных носках, гремел термосом, что-то бубнил под нос — что бензин проверил, что Колька уже ждёт, что вернётся в воскресенье вечером. Таня лежала и слышала его через стену. Не вставала. Просто лежала и смотрела в потолок, пока хлопнула дверь.
Потом долго было тихо.
Она встала в девять. Заварила себе кофе, посмотрела на его кружку, которую он забыл сполоснуть. Ополоснула сама. Постояла у плиты. За окном падал снег — мелкий, скучный, такой, что не радует и не раздражает, просто есть.
В одиннадцать написала Лариске: «Можно к тебе? Серёжа на рыбалке».
Ответ пришёл почти сразу: «Давай! У меня как раз…»
Дальше шло голосовое. Таня не стала слушать. Нажала «ехать» и стала одеваться.
Лариска жила на другом конце города, в спальном районе, куда надо было два раза пересаживаться. Таня ездила к ней редко — обычно они встречались где-то в центре, в кафе или просто в торговом центре, где можно ходить по эскалаторам и делать вид, что смотришь на витрины, а на самом деле просто разговариваешь. Но сегодня хотелось именно к Лариске. Домой к ней. Туда, где можно сесть на кухне, поставить ноги на соседний стул и не думать, как выглядишь.
В трамвае было тепло и пахло мокрой шерстью. Таня держала пакет на коленях, смотрела в окно. Мимо ехали серые дома, мелькали вывески, какая-то женщина на остановке тащила санки с ребёнком — ребёнок хохотал, запрокинув голову. Таня смотрела на них, пока не скрылись за поворотом.
Напротив сидел мужчина с газетой — настоящей, бумажной, такой уже почти не видно. Он читал методично, переворачивал страницы аккуратно, двумя пальцами. Рядом с ним дремал подросток в наушниках, голова клонилась к плечу, к чужому плечу — мужчина не отодвигался, только смотрел в газету. Может, сын. Может, просто попутчик, которому всё равно.
Таня отвернулась к окну.
Пересадка на метро. Три остановки. Потом автобус — восемь минут, она знала.
В метро было людно, хотя суббота. Всегда людно — Таня никогда не понимала, куда все едут в выходной день с таким серьёзным видом. Сама она стояла у двери, держась за поручень, и смотрела на свои сапоги. Правый немного просит каши — надо бы к сапожнику, она всё откладывает. Или купить новые. Серёжа говорит: купи новые, чего тянуть. Она говорит: эти ещё хорошие. Он пожимает плечами.
Пока ехала, думала ни о чём. Это было хорошо. Последние недели думалось много и не о том. А тут — трамвай, метро, автобус, апельсины в пакете, мята в термосе. Ничего лишнего.
У Лариски в подъезде работал лифт — редкость для этих домов. Таня поднялась на седьмой, позвонила.
Дверь открылась почти сразу.
— Таньк!
Лариска стояла в дверях в старом свитере с оленями — явно мужнином, потому что был ей до колен — и с телефоном в руке. Волосы собраны наспех, одна прядь лезет в глаз. Она убрала прядь, широко улыбнулась.
— Ну заходи, заходи! Я уж думала, ты передумаешь.
— Не передумала, — сказала Таня и шагнула в коридор.
В квартире пахло чем-то жареным. Хорошо пахло.
— Это что у тебя?
— Картошка. Со шкварками. Я с утра затеяла, потом думаю — а зачем, одна же. А потом ты написала, и я обрадовалась.
— Я тоже пирог привезла. С вишней.
— О! — Лариска заглянула в пакет. — Ой, и апельсины. И термос. Тань, ты как к маме на дачу собралась.
— Привычка.
Они прошли на кухню. У Лариски кухня была небольшая, но уютная — со шторками в клетку, с холодильником, весь покрытый магнитиками из разных городов, с деревянными полками, на которых стояли банки с крупами и сушёные травы в пучках. Кот Василий лежал на подоконнике и смотрел на снег с видом человека, который давно всё решил.
— Садись, — скомандовала Лариска. — Сейчас поставлю чай. Хотя у тебя вон термос.
— Термос — тебе. Там мята.
— Мята! — Лариска прижала термос к груди. — Всё, ты моя любимая подруга.
Таня засмеялась. Впервые за несколько дней — по-настоящему, не вежливо.
— Ну рассказывай, — сказала Лариска, ставя сковородку на огонь. — Как вы там?
Таня помолчала секунду.
— Нормально.
— Нормально — это как?
— Нормально — это нормально. Серёжа уехал с Колькой на рыбалку. До воскресенья.
— А, ну понятно. — Лариска покивала. — Рыбалка.
В это «рыбалка» она вложила столько всего, что Тане не потребовалось объяснять больше ничего.
— Он давно хотел, — сказала Таня, хотя не собиралась ничего объяснять. — Колька позвал ещё в январе. Ждали, пока потеплеет.
— Ну и пусть едет. — Лариска помешала картошку. — Мужикам надо иногда — чтоб без нас. Подышать.
— Да я не против.
— Я знаю, что не против. Ты никогда не против ни в чём. — Лариска сказала это без осуждения, просто как факт. — Чай будешь сначала или с едой?
— С едой.
— Разумно.
— Лар, — сказала Тань, — а у тебя всё хорошо?
— У меня? — Лариска удивилась, словно вопрос был неожиданный. — Да нормально. Отчёт сдала. Алинка звонила в среду, говорит — всё хорошо, учёба нормально. Ну и слава богу.
— Скучаешь?
— По Алинке? Скучаю, конечно. Но это же хорошо, что она уехала. Сама хотела, сама поступила, сама живёт. Это ж надо радоваться.
— Это надо радоваться, — согласилась Таня.
— А ты радуешься?
— Я ещё не поняла вопрос.
— Да ладно. — Лариска снова помешала. — Понятно всё.
— Лар, — сказала Таня, — давай просто картошку поедим. И пирог. И ни о чём.
— Давай, — легко согласилась Лариска. — Вон вилки в ящике, достань.
Они поели. Картошка была хорошая — Лариска умела жарить, не торопилась, давала зажариться корочке. Пили чай — сначала из термоса, потом Лариска заварила ещё свой, с чабрецом. Кот Василий слез с подоконника, пришёл понюхать пирог и ушёл разочарованный.
Говорили о всяком. О Лариськиной работе — она бухгалтер, сейчас квартальный отчёт, не спит толком. О её дочке Алинке, которая поступила в колледж и теперь приезжает раз в месяц, «и то хорошо, что приезжает». О новом торговом центре, который открылся рядом с метро и куда уже не пробиться по выходным.
Таня слушала, отвечала, подливала чай. Ей было хорошо. Просто хорошо — без причины и без усилий.
— Таньк, — сказала вдруг Лариска, глядя в кружку, — а ты вообще как? Не «нормально», а вот так — как?
Таня подняла глаза.
— Не знаю, — сказала она честно.
— Давно не знаешь?
— Давно.
Лариска кивнула. Не стала дальше спрашивать. Просто встала, взяла чайник, подлила кипятку в обе кружки, хотя там ещё было.
— Ладно, — сказала она. — Пойдём в комнату. Там у меня диван мягкий. Будем кино смотреть какое-нибудь дурацкое. Или не будем — просто лежать.
— Давай просто лежать.
— Договорились.
В комнате у Лариски было немного тесно — диван, кресло, шкаф, тумбочка с книгами, — но это была та теснота, которая не давит, а обнимает. Они устроились на диване. Лариска бросила плед, Таня укуталась в него, поджала ноги. Василий запрыгнул и улёгся Тане на ноги, сразу затарахтев.
— Он тебя любит, — заметила Лариска.
— Он всех любит, кто тёплый.
— Ну и ты тёплая.
Таня ничего не ответила. Закрыла глаза.
За окном всё так же падал снег. В батарее что-то тихо гудело. Василий мурлыкал ровно, без перебоев.
Она не заметила, как задремала.
Снилось что-то несвязное — то ли дача, то ли чья-то чужая кухня, то ли она идёт куда-то по длинному коридору и знает, что нужно найти дверь, но какую — непонятно. Потом всё это растворилось, и осталась только темнота — хорошая, тихая, без тревоги.
Проснулась от голосов.
Не сразу поняла, где она, — секунду лежала, слушая: голоса за стеной, один мужской, один Лариськин. Потом вспомнила: Лариска, диван, плед, Василий. Посмотрела — кота не было, ушёл.
За окном темнело. Значит, проспала долго. Час, не меньше.
Она прислушалась невольно.
— …я же говорил, — сказал мужской голос, — что заеду.
— Говорил, Витя, говорил. Только не сказал когда.
— Ну вот — сейчас. — Пауза, какое-то движение. — У тебя кто-то есть?
— Подруга. Приехала. Мы сидим.
— А, — сказал голос. — Ладно. Я ненадолго, мне только инструмент забрать. Ты в прошлый раз говорила, что лежит у тебя в кладовке.
— Лежит. Сейчас найду.
Таня выдохнула. Потянулась. Встала, поправила плед — аккуратно, чтобы не смять, — и вышла из комнаты.
В коридоре стоял мужчина лет пятидесяти пяти, в куртке, с ключами в руке. Рядом суетилась Лариска, открывала кладовку.
— Ой, Тань, проснулась! — Лариска обернулась. — Это Витя, муж двоюродной сестры. Витя, это Таня, подруга моя.
— Добрый вечер, — сказал Витя и кивнул.
— Добрый, — сказала Таня.
Вид у неё был, наверное, соответствующий — волосы примяты, щека со следом от подушки. Она тронула щёку рукой.
— Всё нашла! — Лариска вытащила из кладовки дрель в чехле. — Вот. Бери, Витя.
— Спасибо, Лар. — Витя взял дрель. — Ну я пойду. Не буду вам мешать.
— Сестре привет.
— Передам.
Дверь закрылась. Стало тихо.
— Вот, — сказала Лариска и повернулась к Тане. — Это и есть весь «сюрприз», который меня с утра ждал. Написал вчера: «Заеду за дрелью». Я забыла совсем. Чуть не испугалась, когда звонок.
Таня смотрела на неё.
— Ты в голосовом так и говорила?
— Ну да! Я написала «у меня как раз» — и потом голосовым: «Витя должен заехать, но это быстро, не переживай». Ты что, не слушала?
— Не слушала.
— Тань! — Лариска засмеялась. — Ну ты даёшь. А что ты думала?
— Ничего я не думала, — сказала Таня.
Помолчала секунду.
— Просто не слушала.
На кухне снова пили чай. Пирог доели — он оказался лучше, чем вчера, выстоялся.
— Вкусный, — сказала Лариска. — Ты сама пекла?
— Сама.
— Надо же. — Лариска отрезала ещё кусок. — Я вот не умею с вишней. У меня всегда течёт. Ты как делаешь?
— Крахмал добавляю. Чайную ложку на начинку.
— А-а. И не течёт?
— Почти.
Василий вернулся, сел под столом и уставился на Таню жёлтыми глазами.
— Он снова хочет к тебе, — сказала Лариска.
— Пусть прыгает.
— Он не прыгнет. Он хочет, чтобы ты сама взяла.
Таня посмотрела на кота. Кот смотрел на Таню.
— Давай сюда, — сказала она и похлопала себя по колену.
Кот поднялся, постоял — с видом человека, который принимает решение самостоятельно и ни от кого оно не зависит, — и запрыгнул к ней. Прошёлся по ногам, выбирая место, и улёгся.
Таня положила на него руку.
— Лар, — сказала она.
— Что?
— Спасибо, что позвала.
— Это ты приехала, — возразила Лариска. — Это ты молодец.
— Ну и ты.
— Ну и я, — согласилась Лариска и улыбнулась.
За окном уже совсем стемнело. Снег не было видно, но, наверное, всё ещё шёл — такой же мелкий, такой же скучный. Тане было всё равно. Ей было тепло, кот урчал, чай был горячий.
Серёжа напишет в воскресенье — что едут, что скоро. Она ответит: «Хорошо». Потом он приедет, будет пахнуть рыбой и речным холодом, поставит снасти у двери и скажет что-то про клёв. Она покивает. Они поужинают.
Но это — в воскресенье.
Сейчас была суббота. Сейчас была Лариска, и плед в комнате, и Василий на коленях, и вишнёвый пирог с крахмалом, который почти не течёт.
— Ещё кусок? — спросила Лариска.
— Давай, — сказала Таня.
Уехала она поздно — почти в десять. Лариска провожала её до лифта, стоя в дверях в своём свитере с оленями.
— Приедешь на следующей неделе?
— Посмотрю, — сказала Таня.
— «Посмотрю», — передразнила Лариска. — Приедь просто. Я борщ сварю.
— Борщ — это серьёзно.
— Серьёзней не бывает.
Лифт пришёл. Таня зашла, нажала кнопку.
— Ларис.
— Что?
— Ты хороший человек.
Лариска махнула рукой — смущённо, как всегда, когда её хвалили.
— Езжай уже. И напиши, что доехала.
Двери закрылись.
В трамвае было меньше народу, чем утром. Таня сидела у окна, держала на коленях пустой пакет — термос и апельсины остались у Лариски, пирог доели. Смотрела, как мелькают фонари.
Думала ни о чём.
Это было хорошо.
Телефон завибрировал — Серёжа: «Как ты там?»
Она посмотрела на сообщение. Подумала секунду. Он редко писал первым, когда был на рыбалке — там плохо ловило сеть, и сообщения уходили не сразу, и он привык не трогать телефон лишний раз. Значит, вышли куда-то на горку, где берёт.
«Хорошо, — написала она. — Была у Лариски. Еду домой».
«Понятно, — ответил он. — Мы тут налови-и-ились».
Потом пришло ещё одно: три рыбки — смайлики, один больше двух других. Это было смешно — она улыбнулась.
«Молодцы», — написала она.
Убрала телефон.
За окном шёл снег. Трамвай качало на стрелке. Рядом задремала какая-то бабушка с авоськой — там лежало что-то тяжёлое, авоська смотрела вниз.
Таня закрыла глаза.
Дома будет тихо. Она придёт, разуется, повесит куртку. Поставит чайник — или нет, уже поздно, не надо чайник. Умоется, почистит зубы. Ляжет.
Серёжа вернётся в воскресенье вечером. Будет пахнуть рыбой и речным холодом, поставит снасти у двери и скажет что-то про клёв. Она покивает. Они поужинают.
Будет как всегда.
Она не знала ещё, хорошо это или нет. Может быть, это нужно было как-то решить — сесть, поговорить, сказать что-то важное. Может быть, не нужно. Может быть, важного и нет ничего, просто усталость, просто зима, просто давно не высыпалась.
Лариска говорит: «Ты никогда не против ни в чём». Это не упрёк. Это просто наблюдение. Может быть, правда. Может быть, это и есть ответ на какой-то вопрос, который она пока не сформулировала.
Потом.
Сейчас просто ехала домой. Просто суббота. Просто снег.
Ничего особенного — и слава богу.
