Катя вышла из маршрутки в начале девятого. Каблук сразу попал в трещину на асфальте — она дёрнула ногу, пакет с продуктами качнулся и потянул плечо вниз. В пакете была курица, пакет молока и три луковицы. Ничего особенного. Просто ужин.
Она шла по двору и думала о том, что надо ещё заполнить отчёт до пятницы, что молоко, кажется, покупать не стоило — Серёжа последние две недели молоко не пил, говорил, что от него изжога. Думала о том, что фонарь у третьего подъезда снова не горит, и что надо бы написать в управляющую компанию, но она это думает каждый раз и каждый раз не пишет.
Лифт на её этаж не шёл — кнопка восьмого не светилась. Катя вздохнула и пошла пешком. На четвёртом этаже кто-то жарил лук. На шестом пахло куревом. На восьмом — тишина, и дверь в квартиру напротив, к Наде, была чуть приоткрыта. Из щели тянуло духами. Теми самыми — сладковатыми, с чем-то восточным. Катя знала этот запах, но сейчас не стала думать, откуда.
Она вошла в свою квартиру, поставила пакет на кухне, крикнула:
— Серёж, я пришла.
Никто не ответил.
Она повесила куртку, разулась, прошла в комнату. Пусто. В спальню заглянула — тоже никого. Телевизор выключен. На диване — пульт, сверху газета, которую Серёжа читал утром и сложил небрежно, уголком вниз. Всё как обычно.
Катя вернулась на кухню, стала разбирать пакет. Достала курицу, положила в раковину, пустила воду. Взяла телефон, написала мужу: «Ты где?»
Три минуты. Пять. Ответа нет.
Она поставила сковородку, налила масло, стала нарезать лук. Нарезала один, взялась за второй. Зазвонил телефон — она вытерла руку о полотенце, посмотрела. Не Серёжа. Свекровь.
— Да, Валентина Ивановна.
— Катюш, Серёжа дома?
— Нет пока. А что?
— Да нет, ничего. Просто он не берёт трубку, я хотела насчёт субботы спросить.
— Напишите ему, он перезвонит.
— Хорошо, хорошо. Ты не обижайся, я просто…
— Я не обижаюсь, Валентина Ивановна.
— Ну и ладно. Целую тебя.
Катя положила телефон, вернулась к луку. Масло уже шипело. Она бросила лук на сковородку и стала мешать. Лук зашипел, завился, потемнел по краям.
Дверь в квартиру хлопнула.
— Это я, — сказал Серёжа из коридора.
Катя не обернулась.
— Ужин через двадцать минут, — сказала она.
Она слышала, как он снял ботинки. Как прошёл в ванную. Вода зашумела — умывается. Потом он вышел и встал в дверях кухни.
— Ты давно?
— Полчаса, — ответила она. — Ты где был?
— У Нади.
Катя остановила лопатку. Не обернулась. Смотрела на сковородку.
— У какой Нади?
— Ну, соседки. Напротив. У неё полка упала, гвоздь вылез, попросила помочь прибить.
Катя медленно начала снова мешать лук.
— Долго ты её полку прибивал.
— Ну там не только полка. Она попросила ещё кран посмотреть. Он капал.
— И кран починил?
— Починил.
— Молодец.
Серёжа помолчал.
— Ты чего? — спросил он.
— Ничего. Кран починил — хорошо. Иди пока, я позову.
Он потоптался в дверях и ушёл. Катя убавила огонь под сковородкой. Взяла курицу, стала нарезать на куски. Нож шёл плохо — тупой давно, всё никак не заточить. Она нарезала, сложила в сковородку, накрыла крышкой. Руки были спокойные. Голова — тоже, почти.
Надя Соколова. Тридцать два года. Разведённая. Переехала в их дом год и три месяца назад. Работает в каком-то дизайнерском бюро, Катя не помнила точно. Волосы крашеные, каштановые, всегда уложены. Джинсы всегда в обтяжку. Улыбается широко, зубы ровные. Здоровается первая, говорит «Привет, Кать» — как будто они подружки, как будто знакомы сто лет.
Катя думала: соседка. Просто соседка напротив.
Она налила воды в чайник, поставила. Достала чашки. Поймала себя на том, что достала две, как всегда, машинально.
Серёжа окликнул из комнаты:
— Кать, ты видела, где пульт от телика?
— На диване. Под газетой.
— А, нашёл.
Зашумел телевизор — новости, бубнёж. Катя стояла у окна. Во дворе горел один фонарь из трёх, дети уже разошлись, только двое подростков сидели на лавке со стаканами кофе из «Пятёрочки».
Она достала телефон, нашла контакт. Набрала. Гудки — раз, два, три.
— Алло? — Надин голос, мягкий, чуть удивлённый.
— Надя, это Катя. Соседка.
— Кать, привет! Случилось что?
— Ничего не случилось. Скажи мне одну вещь. Серёжа у тебя был сегодня?
Пауза. Короткая, но она была.
— Был, да. Помог с полкой. Я попросила, а то одной не справиться, она тяжёлая…
— Сколько он у тебя пробыл?
— Ну… часа полтора, наверное. А что?
— Ничего. Спокойной ночи.
Катя повесила трубку. Полтора часа. Полка и кран за полтора часа. Она взяла лопатку, открыла крышку, перевернула курицу. Масло брызнуло, она отдёрнула руку.
Серёжа вошёл на кухню.
— Ты звонила кому-то?
— Маме, — сказала Катя.
Он взял яблоко из вазы, стал есть стоя, облокотившись о косяк. Катя накрывала на стол. Тарелки. Вилки. Хлеб.
— Серёж, — сказала она, не поворачиваясь. — Ты у неё первый раз был?
— Где?
— У Нади.
— Ну… нет. Она как-то просила лампочку вкрутить. Я же говорил тебе.
— Не говорил.
— Говорил, Кать. Ты просто не помнишь. Это было ещё летом.
— И тогда тоже полтора часа вкручивал лампочку?
Серёжа опустил яблоко.
— Ты за мной следишь?
— Я её спросила. Она сказала полтора часа.
— Ну и что? Мы ещё поговорили немного. Она угостила чаем. Это преступление?
— Нет, — сказала Катя. — Это не преступление.
Она поставила на стол сковородку, взяла прихватку. Курица была готова. Нормальная курица с луком. Ужин как ужин.
— Садись, — сказала она.
Серёжа сел. Она налила ему, потом себе. Они ели молча. Телевизор бубнил из комнаты — что-то про погоду, про похолодание к концу недели.
— Вкусно, — сказал Серёжа.
— Ага.
— Кать.
— Что?
— Ты злишься?
Она посмотрела на него. У него было такое лицо — немного виноватое, немного обиженное, как у человека, которого обвиняют в том, чего он, по его мнению, не делал. Она знала это выражение. Она видела его много раз.
— Нет, — сказала она. — Я не злюсь.
— Ну и хорошо.
Он доел, встал, поставил тарелку в раковину. Ушёл в комнату. Снова зашумел телевизор — переключил канал, теперь футбол.
Катя сидела за столом. Перед ней стояла почти нетронутая тарелка. Она взяла вилку, подцепила кусок, положила в рот. Пережевала. Проглотила.
Думала она вот о чём.
Полтора часа. Надин голос — мягкий, чуть удивлённый. Эта пауза. Короткая. Почти незаметная. Но она была.
—
На следующий день Катя встала раньше обычного. Серёжа ещё спал. Она умылась, оделась тихо, не шумела. Сварила кофе, выпила стоя у окна. Двор был пустой, только дворник в оранжевом жилете возил метлой у мусорных баков.
На работе она весь день думала об этом. Не панически — просто тихо, фоном. Как заноза, которую чувствуешь, но пока не видишь.
В обед позвонила подруга Лена.
— Ты как?
— Нормально.
— Что-то голос не нормальный.
— Всё хорошо, Лен. Просто не выспалась.
— Серёжа?
— Почему сразу Серёжа?
— Потому что когда у тебя ненормальный голос и ты говоришь «всё хорошо» — это всегда про Серёжу.
Катя помолчала.
— Скажи мне, ты бы как поняла? — спросила она.
— Что поняла?
— Ну вот. Муж ходит к соседке. Помогает там. Полки, краны. Полтора часа. Пьёт у неё чай.
Лена помолчала.
— Первый раз?
— Говорит, что нет. Летом тоже был. Лампочку вкручивал.
— А соседка как?
— Разведённая. Молодая. Красивая.
— Кать.
— Что?
— Ты ему сказала?
— Что сказала?
— Что думаешь.
— Я ничего не думаю. Я просто факты перечислила.
— Катя. Ты умная женщина, но иногда ты несёшь чушь. Что значит «просто факты»? Что ты чувствуешь?
— Не знаю, — призналась Катя. — Честно — не знаю. Может, ничего и нет. Может, я накручиваю.
— А может, не накручиваешь.
— Вот именно.
— Поговори с ним нормально, — сказала Лена. — Не намёками, не вопросами про краны. Прямо.
— Легко сказать.
— Я знаю, что не легко. Но ты же не будешь вот так вот — с занозой в боку — жить и делать вид, что ничего.
— Не буду, — согласилась Катя. — Не буду.
Вечером она вернулась домой. Серёжа уже был дома — купил хлеб, поставил чайник, сидел с телефоном на диване.
— Привет, — сказал он. — Ты поела?
— На работе.
— Я тут пельмени сварю, хочешь?
— Не хочу.
Она разулась. Повесила куртку. Прошла на кухню, налила воды, выпила стоя. Потом вернулась в комнату и села в кресло напротив дивана.
— Серёж.
— М?
— Убери телефон.
Он посмотрел на неё. Что-то в её голосе было другое — он это почуял. Убрал телефон.
— Слушаю.
— Мне нужно тебя кое-что спросить. Серьёзно. И я хочу, чтобы ты ответил серьёзно.
— Ну спрашивай.
— У тебя что-то есть с Надей?
Он не ответил сразу. Секунда. Две.
— Нет, — сказал он.
— Ты подумал, прежде чем ответить.
— Я не думал, просто…
— Серёжа. Ты подумал.
Он встал, прошёлся по комнате. Встал у окна, повернулся к ней спиной.
— Ничего нет, Кать. Я тебе говорю.
— Тогда почему пауза?
— Потому что ты задаёшь такой вопрос и ждёшь, что я сейчас оправдываться начну. Это неприятно.
— Ты ходишь к ней. Не один раз. Пьёшь чай. Сидишь полтора часа. Мне не говоришь.
— Я говорил про лампочку!
— Нет. Не говорил.
— Катя, клянусь, я говорил. Ты просто забыла.
Она смотрела на его спину.
— Повернись ко мне, пожалуйста.
Он повернулся. Лицо у него было напряжённое.
— Ничего нет, — повторил он. — Она одна, попросила помочь, я помог. Это нормально — помочь соседке.
— Нормально, — согласилась Катя. — Нормально помочь соседке. Ненормально скрывать, что помогал.
— Я не скрывал!
— Серёжа. — Она говорила ровно. — Я тебя спросила вчера: ты впервые был у неё? Ты сказал — нет, было ещё летом. Это я тебя вытащила. Сам ты не сказал.
Он замолчал.
— Ладно, — произнёс он наконец. — Ладно. Я понимаю, как это выглядит. Но это просто…
— Что?
— Просто приятно разговаривать с человеком, который тебя слушает.
Катя медленно выдохнула.
— То есть я не слушаю.
— Я этого не говорил.
— Ты сказал «приятно с человеком, который слушает». Значит, со мной не так.
— Кать, ты сейчас всё переворачиваешь…
— Я ничего не переворачиваю. Я слушаю тебя очень внимательно.
Он сел обратно на диван. Потёр лицо руками.
— Ты устаёшь, — сказал он. — Ты приходишь домой — усталая, раздражённая. Я говорю что-нибудь, ты не слышишь. Это давно уже так. Я не обвиняю тебя. Просто… так есть.
— И поэтому ты пошёл к соседке.
— Я не «пошёл к соседке» в том смысле, который ты имеешь в виду.
— В каком смысле я имею в виду?
— Ну ты же думаешь, что у меня с ней что-то… физическое.
— Я не знаю, что думать, Серёжа. Именно поэтому я тебя и спрашиваю.
Он поднял на неё глаза.
— Ничего физического нет. Не было. Я туда не за этим хожу.
— А за чем?
Он помолчал.
— Она просто… нормально разговаривает. Спрашивает, как у меня дела. Слушает ответ. Без телефона, без телевизора.
Катя смотрела на мужа. Двенадцать лет. Двенадцать лет она его знала, и вот он сидит напротив и говорит ей, что ходит к соседке, потому что там с ним разговаривают.
— Понятно, — сказала она.
— Кать…
— Нет, я серьёзно. Понятно. Спасибо, что сказал.
— Ты злишься.
— Нет.
— Тогда почему у тебя такое лицо?
— Потому что я думаю.
Она встала, прошла на кухню. Взяла чашку, налила воды. Постояла. Вернулась.
— Серёжа, я хочу тебя спросить ещё об одной вещи. И ты тоже ответь честно.
— Ну.
— Ты в неё влюблён?
Он смотрел на неё. Долго смотрел.
— Нет, — сказал он. — Нет. Это не влюблённость.
— А что?
— Катя, это просто… отдушина. Понимаешь? Я выхожу из квартиры и на полчаса чувствую себя нормальным живым человеком, с которым разговаривают. Это всё.
— Отдушина, — повторила Катя. — У тебя в собственной квартире нет отдушины, и ты ходишь к соседке напротив.
— Я не это имел в виду.
— Ты именно это имел в виду.
Он снова потёр лицо. Молчал.
Катя подумала вот о чём. Она думала: наверное, он прав — она устаёт. Она приходит и уже не может ничего — ни разговаривать, ни слушать. Работа, потом дорога, потом готовить, потом убирать, потом отчёт, потом спать. И так пять дней из семи. Она это знала. Но она как-то думала, что он тоже это видит и всё понимает. Что он не требует большего, потому что понимает.
Оказывается, не понимал. Или понимал, но устал понимать.
— Хорошо, — сказала она. — Слушай. Я предлагаю тебе договор.
— Какой договор?
— Ты больше туда не ходишь. Без меня — не ходишь. Совсем.
— Кать, это же смешно…
— Это не смешно. Это условие. А взамен я обязуюсь… — она остановилась, подбирая слова, — я обязуюсь слышать тебя. Специально буду следить за собой. Ты говоришь — я слушаю. Договорились?
Серёжа смотрел на неё.
— Ты умеешь делать из всего контракт.
— Это моя профессия, — сухо ответила она.
— Я не буду туда ходить, — сказал он. — Если это так важно.
— Это важно.
— Хорошо.
Они помолчали.
— Пельмени будешь всё-таки? — спросил он.
— Не хочу пельмени. Давай чаю попьём.
— Давай.
Он пошёл на кухню. Она слышала, как он гремит кружками, как набирает воду, как нажимает кнопку чайника. Она сидела в кресле и смотрела в окно. За окном горел один фонарь.
Она думала: наверное, это ещё не конец разговора. Наверное, то, что он сказал — про отдушину, про «нормально разговаривают» — это важнее, чем полки и краны. Это надо обдумать. Это про них двоих, а не про соседку напротив.
Серёжа вернулся с двумя кружками.
— С мятой, как ты любишь.
— Спасибо.
Он сел напротив. Поставил кружку, обхватил её ладонями — привычка у него такая, греть руки об кружку, даже летом.
— Кать, — сказал он.
— М.
— Прости меня.
— За что конкретно?
— За то, что не говорил. Надо было говорить.
— Да, — согласилась она. — Надо было.
— Я сам не понимал, что это… что это так выглядит со стороны. Для меня это просто было — зашёл, помог, поговорил. А оказывается…
— А оказывается, это симптом.
— Чего симптом?
— Того, что у нас что-то не так. Что ты не можешь поговорить со мной, поэтому идёшь к ней.
Он кивнул. Медленно.
— Наверное, да.
— Это плохо, Серёж. Это хуже, чем если бы что-то физическое. Потому что это значит, что мы разошлись уже. Просто по инерции живём.
— Ты так думаешь?
— Я не знаю. — Она взяла кружку, отпила. — Я думаю, что надо что-то делать. Пока не поздно.
— Что делать?
— Разговаривать. Как ты разговариваешь с ней, — она сказала это спокойно, без укора, — вот так вот разговаривать. Друг с другом.
— Мы сейчас разговариваем.
— Да. И это хорошо.
Они сидели. Чай остывал. За окном по двору прошла женщина с собакой, маленькой, рыжей — дёргала поводок и торопилась домой. Фонарь мигнул и стал гореть ровно.
— Она тебе нравится? — спросила Катя.
— Надя?
— Да.
Он помолчал. Не юлил — это она оценила.
— Она приятный человек. Но нет. Не так, как ты имеешь в виду.
— А как я имею в виду?
— Ну… как женщина. Нет.
— Ты уверен?
— Катя. Ты хочешь, чтобы я сказал «да, уверен», или ты хочешь честный ответ?
— Честный.
— Честно — она приятная. Мне нравится с ней разговаривать. Но я люблю тебя. Это не одно и то же.
Катя смотрела на него.
— Ладно, — сказала она наконец.
— Ладно — что?
— Ладно, я тебе верю. Пока верю.
— Пока?
— Серёжа, не давай мне повода не верить, и не будет никакого «пока».
Он кивнул.
— Договорились.
—
Прошло три недели.
Катя не следила за ним специально. Она вообще старалась не делать из этого события. Просто жила, работала, готовила. Но по вечерам — старалась. Убирала телефон. Спрашивала: как прошёл день. Слушала ответ. Это было непросто — она действительно приходила усталая, и иногда это давалось с усилием. Но она старалась.
Серёжа заметил. Она видела, что заметил — по тому, как он стал возвращаться домой. Не в телефон уходил сразу, не к телевизору. Садился рядом. Рассказывал что-нибудь.
Однажды вечером он сказал:
— Меня на работе на проект новый зовут. Сложный, но интересный. Доплата хорошая.
— Расскажи.
И он рассказал. Минут двадцать рассказывал — про проект, про людей, с которыми придётся работать, про то, что боится, что не справится. Катя слушала. По-настоящему слушала — не кивала машинально, а слушала.
Потом спросила:
— А почему боишься?
— Ну, это новая область для меня. Там другие требования.
— Ты же справлялся раньше с новым.
— Раньше был помоложе.
— Серёжа, тебе сорок один год.
— Вот именно.
— Это не старость.
— Это не молодость.
— Бери проект, — сказала она. — Если боишься — тем более бери. Страх — это хороший знак.
Он посмотрел на неё.
— Думаешь?
— Думаю.
Он кивнул медленно.
— Ладно. Подумаю.
И взял. Через три дня сказал, что согласился. Вечером пришёл домой немного взволнованный — приступ адреналина после разговора с начальством. Сел, налил себе воды, выпил.
— Согласился, — сказал он.
— Ну и хорошо.
— Страшно.
— Я знаю.
— Кать. — Он посмотрел на неё. — Ты… я не знаю. Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что тогда сказала. Про разговаривать. Я сначала думал — ну, ладно, она злится, пройдёт. А потом понял, что ты права была.
— Я не злилась.
— Я знаю, что не злилась. Вот это и было страшнее всего, честно говоря.
Катя улыбнулась.
— Это правда страшнее.
— Ты когда злишься — понятно. А когда вот так, спокойно, смотришь и говоришь «ладно, я тебе верю, пока верю» — это…
— Это что?
— Это серьёзно.
— Да. Это серьёзно.
Они помолчали.
— Она тебя не беспокоит? — спросил он.
— Кто?
— Надя.
Катя подумала.
— Нет, — сказала она честно. — Уже нет. Беспокоит другое.
— Что?
— То, что ты чувствовал себя одиноким рядом со мной и не говорил. Это меня беспокоит. Потому что это значит, что я не замечала.
— Ты не виновата в этом.
— Может, и не виновата. Но надо замечать.
Он молчал.
— Серёжа, — сказала она. — Если тебе снова будет вот так… не к соседке иди. Ко мне иди. Даже если я усталая. Даже если у меня отчёт и телефон. Скажи: Кать, мне надо поговорить. Я уберу отчёт.
— Правда?
— Правда.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Договорились.
—
Надю она встретила в лифте в начале декабря. Катя возвращалась из магазина, Надя — с работы, в длинном сером пальто, с большой сумкой на плече. Они вошли одновременно. Лифт закрылся.
— Привет, — сказала Надя. Чуть настороженно — сказала.
— Привет.
— Ты домой?
— Да.
Лифт тихо полз вверх. Надя смотрела в телефон. Катя держала пакет.
— Кать, — сказала Надя. — Я хотела…
— Не надо, — сказала Катя.
— Я просто хотела объяснить…
— Надя. — Катя посмотрела на неё спокойно. — Не надо ничего объяснять. Всё нормально.
— Ты уверена?
— Уверена.
Лифт остановился на восьмом. Двери открылись.
— Хорошего вечера, — сказала Катя и вышла.
Надя вышла следом, её квартира была напротив. Они разошлись в разные стороны. Катя достала ключи, открыла дверь.
Из прихожей она слышала, как Надина дверь закрылась — тихо, аккуратно.
Катя зашла, поставила пакет, разулась.
— Это я, — сказала она.
— Привет! — отозвался Серёжа из кухни. — Я суп сварил, будешь?
— Буду, — сказала Катя.
Она повесила куртку. Прошла в кухню. Там пахло супом — нормальным, с лавровым листом. На столе стояли уже две тарелки.
Серёжа разливал суп. Обернулся, улыбнулся.
— Холодно?
— Да, минус семь уже.
— Садись, согреешься.
Она села. Взяла ложку. Попробовала — горячий, вкусный, чуть пересолённый, как всегда у него.
— Пересолил немножко, — сказала она.
— Немножко, — согласился он. — Отвлёкся.
— На что?
— На проект. Думал.
— Ну и как?
— Разбираюсь помаленьку. Сегодня, кажется, одну проблему решил. Долго объяснять.
— Расскажешь после ужина?
Он посмотрел на неё.
— Расскажу, — сказал он.
За окном шёл снег — первый в этом году, мелкий, неуверенный. Ложился на карниз, на крышу соседнего дома, на провода. Катя смотрела на него и думала: вот так оно и есть. Ничего не рассыпалось. Не потому что ничего не было, а потому что она не позволила.
Ложка была тёплая в руке. Суп — горячий. За столом напротив сидел муж.
Этого пока достаточно.
—
Прошёл ещё месяц.
Катя как-то поняла, что перестала думать о Наде. Не то чтобы специально забыла — просто тема уступила место другим вещам. Серёжин проект разворачивался, он приходил домой взведённый — иногда в хорошем смысле, иногда в плохом. Однажды пришёл чёрный совсем.
— Что случилось? — спросила она.
— Заказчик переиграл всё на финальном этапе. Три недели насмарку.
— Совсем всё?
— Почти. Придётся переделывать.
Он сел на кухне, не снимая куртки. Катя поставила перед ним кружку с чаем. Он взял её автоматически, сжал руками. Молчал.
— Серёж.
— М.
— Ты сейчас хочешь, чтобы я что-то говорила, или просто посидеть рядом?
Он посмотрел на неё с каким-то новым выражением — как будто его застали врасплох нормальным вопросом.
— Посидеть, — сказал он.
— Ладно.
Она налила себе чаю, села рядом. Они сидели. За окном уже совсем стемнело, снег шёл густой, городской — тот, что к утру превращается в кашу на тротуарах. Катя держала кружку и ни о чём особо не думала. Просто сидела рядом.
Минут через десять Серёжа выдохнул.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— Не спрашиваешь ничего.
— Ты сам расскажешь, когда захочешь.
— Расскажу, — согласился он. — Потом. Сейчас не могу ещё.
— Хорошо.
Она встала, разогрела ужин. Он поел, немного отошёл. За ужином рассказал — немного, коротко, не в деталях. Катя слушала. Не давала советов, которых не просили. Не говорила «всё будет хорошо». Просто слушала и кивала.
— Ты стала другая, — сказал он вдруг.
— В каком смысле?
— Не знаю. Мягче, что ли.
— Я всегда была такая.
— Нет, — сказал он. — Не всегда. Но сейчас — да.
Катя подумала, что, наверное, это неправда — что она была другая. Наверное, она просто стала обращать внимание на то, на что раньше не обращала. Не потому что изменилась, а потому что испугалась. Потому что в тот вечер, когда он сказал «просто приятно разговаривать с человеком, который слушает», что-то в ней сдвинулось. Тихо, без треска и катастрофы. Просто сдвинулось.
Она не сказала ему этого. Промолчала. Иногда лучше промолчать.
Зимой свекровь приехала на несколько дней. Катя готовилась к этому без особой радости, но всё прошло спокойнее, чем обычно. Валентина Ивановна привезла варенье и зимние сапоги Серёже — купила на рынке, не его размер, пришлось везти обратно. Они пили чай по вечерам, свекровь рассказывала про сестру, которая переехала в Краснодар. Катя слушала. Валентина Ивановна в какой-то момент сказала:
— Катюша, ты сегодня красивая.
— Спасибо.
— Нет, правда. Что-то у тебя в глазах… Отдохнула?
— Нет, работы много. Просто так.
— Ну и хорошо, — кивнула свекровь. — Значит, дома хорошо.
Она не имела в виду ничего особенного — просто сказала, как говорят старые люди, по интуиции. Но Катя поняла вдруг, что это правда. Дома хорошо. Не идеально — не бывает идеально. Но хорошо.
В январе Надя поменяла замок — Катя слышала, как скреблись отвёртки и переговаривались мастера. Потом в лифте они снова встретились. На этот раз Надя улыбнулась — не виновато, а просто.
— Привет.
— Привет.
— Холодина сегодня.
— Да, минус пятнадцать.
Лифт открылся. Они разошлись. Катя открыла дверь, вошла. Сняла шапку. Потёрла уши — замёрзли.
— Это я! — крикнула она.
— Ужинать будешь? — откликнулся Серёжа.
— Буду.
— Картошку поставил уже.
— Хорошо.
Она прошла в кухню. Он стоял у плиты, мешал что-то в кастрюле. Повернулся.
— У тебя нос красный.
— Холодно.
— Иди грейся, я сам.
— Я тут постою, — сказала она. — Тут тепло.
Она прислонилась к стене рядом с плитой. Смотрела, как он помешивает. Он что-то мурлыкал под нос — негромко, без слов.
— Что поёшь?
— Не знаю. Само получается.
— Красиво.
— Ты смеёшься.
— Нет.
Он покосился на неё.
— Точно нет?
— Точно.
Он снова отвернулся к кастрюле. Она смотрела на его спину — широкую, в домашней фланелевой рубашке, немного потёртой на локте. Она знала эту рубашку лет восемь. Наверное, надо купить новую.
— Серёж, — сказала она.
— М?
— Ничего. Просто.
— Просто что?
— Просто хорошо.
Он обернулся. Посмотрел на неё — внимательно, чуть удивлённо. Потом кивнул.
— Да, — сказал он. — Хорошо.
Картошка булькала в кастрюле. За окном мело. В кухне пахло едой и теплом.
Двенадцать лет. И ещё, наверное, много.
