Анна Васильевна застегивала последнюю пуговицу на жакете, когда дочь вошла в комнату без стука.
— Мама, ты в этом не пойдешь.
— Доброе утро, Леночка.
— Я серьезно. Посмотри на себя. У Андрея гости из Москвы, его мать пригласила людей, которых я даже не знаю. Это не просто свадьба, это… это событие. А ты в чем собралась? В этом?
Анна Васильевна не обернулась сразу. Она смотрела в зеркало трюмо, которое стояло в их маленькой прихожей еще с тех времен, когда Леночке было три года и она разбила об него игрушечный грузовик. На зеркале до сих пор оставалась тонкая трещина в левом углу. Анна Васильевна привыкла к ней так, что уже не замечала.
— В чем именно «в этом»? — спросила она ровно.
— В этом костюме! Он выглядит как… как будто ты сшила его сама.
— Я и сшила его сама.
Лена сделала короткий страдальческий звук, который у нее появился лет в четырнадцать и с тех пор не изменился. Что-то среднее между вздохом и стоном, фирменный знак ее разочарования.
— Мама. Умоляю тебя. Там будет Раиса Марковна Воронцова. Ты понимаешь, кто это?
— Мама Андрея. Которую я никогда не видела, потому что вы расписались в Москве, и я была нужна тебе только для того, чтобы помочь с платьем.
Лена покраснела. Быстро, некрасиво, как краснеют, когда попадают в точку и злятся именно от этого.
— Это было другое. Тогда было другое.
— Конечно. — Анна Васильевна взяла сумочку, небольшую, темно-синего цвета, сшитую из той же ткани, что жакет. — А сейчас я готова. Ты готова?
Лена смотрела на нее. В глазах было что-то такое, чего Анна Васильевна предпочитала не разбирать по косточкам, потому что знала: если начать разбирать, то придется называть вещи своими именами, а этого она пока не хотела. Это был их уговор с собой, ее внутренний договор о перемирии. Называть вещи своими именами она будет потом. Позже. Когда-нибудь.
— Там будут журналисты, — сказала Лена. Тихо, почти просительно. — «Светская хроника» и еще какой-то глянец. Андрей очень известный человек в определенных кругах.
— Я знаю, кто такой Андрей.
— Тогда ты должна понимать…
— Лена. — Анна Васильевна посмотрела на дочь прямо, и что-то в этом взгляде заставило Лену замолчать. — Я пойду в том, в чем я пришла. Если тебя это смущает, ты можешь сказать гостям, что я твоя домработница. Или не говорить ничего. Как хочешь.
Она вышла в коридор, и дверь за ней не хлопнула, потому что она придержала ее рукой. Анна Васильевна всегда придерживала двери. Это была ее привычка, ее воспитание, то, что она несла в себе столько лет, что уже и не думала об этом.
Лена осталась стоять посреди комнаты в своем итальянском платье цвета слоновой кости.
Такси уже ждало внизу.
Они ехали молча почти всю дорогу. Москва пролетала за окнами серо-голубым октябрьским потоком: мокрые крыши, реклама на каждом углу, люди с зонтиками, которые все равно промокали. Анна Васильевна смотрела на улицу и думала о швах. Это была ее профессиональная деформация: в любой ситуации, в любом напряжении она начинала думать о швах. О том, как они держат. О том, что хороший шов не виден снаружи, он только чувствуется изнутри: плотно, ровно, без натяжения.
Жакет она шила три недели.
Не потому что это было сложно. Она за три недели могла сшить пять таких жакетов, и каждый был бы лучше предыдущего. Но этот она шила медленно, потому что хотела, чтобы он был именно таким. Темно-синий габардин с еле заметной текстурой, крой немного расширенный книзу, чтобы скрыть бедра, воротник-стойка, который она придумала сама и который делал шею длиннее. Пуговицы она нашла на барахолке: перламутровые, старые, чуть желтоватые, как слоновая кость, и именно эта желтизна давала жакету теплоту, которой не было бы при обычных белых.
Пятьдесят шесть лет. Вот сколько ей было. Пятьдесят шесть лет, небольшая квартира в Бутово, швейная машина «Чайка» и руки, которые умели делать то, что не умели руки большинства людей, которых она знала.
— Там будет Игорь Семенович, — сказала вдруг Лена. Голос стал другим: осторожным, будто она прощупывала почву.
— Кто?
— Игорь Семенович Горелов. Ну, он занимается… у него компания, они поставляют ткани. Для дизайнеров, для ателье. Андрей с ним дружит.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Просто… ты же работаешь с тканями. Может, познакомишься.
Анна Васильевна повернулась к дочери. Лена смотрела в окно с независимым видом, но уши у нее порозовели, и это выдавало ее так же надежно, как выдавало в детстве, когда она что-то придумывала.
— Ты думаешь, что я приехала искать работу на свадьбе твоего мужа.
— Мама, я просто…
— Или ты думаешь, что если я познакомлюсь с нужным человеком, то буду меньше тебя позорить.
— Я не говорила «позорить».
— Ты сказала это дома. Другими словами, но сказала.
Лена замолчала. Таксист деликатно прибавил радио, что-то тихое и невнятное, какая-то эстрада. За окном мелькнул рекламный щит: женщина в красном пальто, улыбается так, будто жизнь только что стала хорошей.
Анна Васильевна снова отвернулась к окну.
Она думала о том, что двадцать восемь лет назад везла Леночку из роддома вот так же в такси, и тоже смотрела в окно, и тогда октябрь был таким же серым и мокрым. И она держала сверток и думала: вот моя жизнь. Вот то, ради чего все.
Двадцать восемь лет. Леночке было двадцать восемь.
Особняк, где проходило торжество, назывался «Усадьба Белые Зори». Анна Васильевна увидела его издалека: белый, с колоннами, с большим парком, который уже облетел, но все равно был красив своей осенней обнаженностью. У входа стояли люди в темных пальто, курили, переговаривались. Несколько машин класса, который Анна Васильевна видела только на улицах да в кино.
Лена вышла из такси первой и не обернулась.
Анна Васильевна расплатилась, поправила жакет, взяла сумочку и пошла следом.
У входа их встретила пожилая женщина в бордовом платье с жемчугом. Она была высокая, сухая, с тем особым петербургским выражением лица, когда человек не надменен, но держит дистанцию по умолчанию, как будто дистанция — это вежливость, а не холодность.
— Леночка, — сказала она и поцеловала Лену в щеку. Потом посмотрела на Анну Васильевну. — А это…
— Моя мама, — сказала Лена. В ее голосе было что-то, что Анна Васильевна поняла сразу и запомнила. Не гордость. Не тепло. Просто информация.
— Анна Васильевна, — представилась она сама и протянула руку.
Раиса Марковна пожала ее. Взгляд ее прошелся по жакету быстро, почти неуловимо, и что-то в этом взгляде изменилось. Не смягчилось. Просто что-то там щелкнуло, маленькое и непонятное.
— Добро пожаловать, — сказала она.
Внутри пахло цветами и едой, теплым хлебом и чем-то сладким. Анна Васильевна остановилась в дверях зала и просто смотрела. Она умела смотреть вот так, когда попадала в незнакомое место: несколько секунд полной тишины внутри, чтобы взять все в себя целиком, прежде чем начать разбирать на детали. Это тоже была ее привычка, ее способ видеть мир.
Зал был красивый. Не кричаще, не с той вульгарной роскошью, которую она иногда встречала на юбилеях соседей или на свадьбах знакомых дочерей: золото, павлины, фонтаны из шампанского. Здесь было иначе: белые скатерти, свечи, живые цветы с запахом, а не с одним видом. Люди в зале были одеты дорого и просто, как одеваются те, кому не нужно доказывать.
Лена уже нашла Андрея и стояла рядом с ним, держась за руку. Андрей был высокий, светловолосый, с тем спокойным видом успешного человека, который уже привык к тому, что все идет так, как он хочет. Он посмотрел на Анну Васильевну и кивнул, не без приветливости.
— Анна Васильевна, рад видеть вас, — сказал он. — Лена много рассказывала.
«Что именно она рассказывала», подумала Анна Васильевна. Но вслух сказала только:
— Поздравляю вас, Андрей. Вы очень красивая пара.
Это была правда. Они действительно были красивой парой.
Ее посадили за стол у окна, рядом с пожилым мужчиной, которого звали Евгений Борисович, и молодой женщиной, которую звали Варя, и которая оказалась подругой Лены из университета. Варя была простая и болтливая, и Анна Васильевна была ей за это благодарна.
— Вы правда сами шьете? — спросила Варя, уставившись на жакет. — Это же невозможно. Я имею в виду… это выглядит как из бутика.
— Спасибо.
— Нет, серьезно. Посмотрите на этот воротник. — Варя, не смущаясь, потрогала воротник-стойку. — У моей подруги есть жакет от «Дома Шевалье», он стоит, страшно сказать, сколько. Воротник похожий, но ваш… у вашего как-то лежит по-другому. Как будто он вырос из вас.
— Примерно так и делается, — сказала Анна Васильевна. — Когда шьешь для себя, ты знаешь, как ты держишь шею. Куда смотришь. Как поворачиваешься.
— Вы профессионал?
— Я тридцать лет работаю портнихой.
— Тридцать лет! — Варя посмотрела на нее с тем восторженным уважением, которое молодые люди иногда испытывают к старым мастерам, когда вдруг соображают, что тридцать лет — это вообще-то очень много. — И что, всегда здесь, в Москве?
— Нет. Первые двадцать лет в Рязани. Потом переехала к Лене.
— Лена мне про вас почти не рассказывала, — сказала Варя. Без умысла, просто как констатацию факта.
— Она занятой человек, — сказала Анна Васильевна.
За соседним столом засмеялись. Подали первое. Евгений Борисович оказался бывшим архитектором и хотел говорить о строительстве, что Анну Васильевну вполне устраивало: она слушала, кивала, иногда спрашивала что-то несложное, и думала о своем.
Она думала о том, что год назад, когда Лена позвонила ей и попросила приехать, она бросила все. Буквально. Заказы, которые были на полпути. Две соседки, которым она шила занавески. Огород, который требовал осенней уборки. Все это осталось, а она приехала, потому что Лена попросила. Точнее, Лена сказала: «Мама, мне нужна твоя помощь с платьем. Ты лучше всех. И потом, ты же не привязана там ни к чему серьезному».
Не привязана ни к чему серьезному.
Анна Васильевна тогда промолчала.
Платье для Лены она сшила за три месяца. Шелк, который привезли из Италии, кружево, которое Анна Васильевна нашла у одной старушки в Измайлово: настоящее, ручное, желтоватое от времени. Лена хотела белоснежное платье, и Анна Васильевна потратила неделю, чтобы объяснить ей: не надо белоснежного. Нужен слоновый цвет, именно он даст коже теплоту, именно он будет работать при свечах. Лена в итоге согласилась. На свадьбе в Москве все говорили, что платье потрясающее. Спрашивали, где Лена его нашла. Лена говорила: «В одном небольшом ателье».
Ателье. Значит, так.
— Скажите, — раздался голос справа.
Анна Васильевна повернулась. За соседним столом сидел мужчина лет шестидесяти пяти, может чуть больше, в светло-сером костюме, который был настолько хорошо сшит, что она определила это мгновенно, на уровне рефлекса. Он смотрел на нее без улыбки, но и без высокомерия, с тем пристальным, чуть прищуренным взглядом, каким смотрят люди, привыкшие оценивать вещи.
— Извините, что перебиваю. — Он говорил тихо, почти не двигая губами. — Ваш жакет. Это ваша работа?
— Да.
— Габардин итальянский?
— Турецкий. «Меликоглу». Но хорошая партия, не все умеют выбирать у них.
Мужчина чуть наклонил голову.
— Крой немного расширен внизу, но не за счет рельефа, а за счет посадки на бедре. Это нестандартное решение.
— Я поняла, что рельеф испортит текстуру. Ткань живая, она реагирует на каждый шов. Лучше взять посадку.
— Да, — сказал он. Просто «да», без интонации.
— Вы в этой сфере? — спросила Анна Васильевна.
— В некотором роде. Жак Нимье. — Он произнес имя по-русски, с небольшим акцентом. — Я модельер. Живу в Париже, иногда приезжаю сюда по делам. Андрей мой старый знакомый.
Анна Васильевна не успела ответить, потому что в этот момент к ее столу подошла Раиса Марковна.
— Жак, вот вы где. — Она говорила с Нимье по-свойски, без той петербургской дистанции, которую держала со всеми остальными. — Я вас везде ищу. — Потом посмотрела на Анну Васильевну: — Я вижу, вы познакомились.
— Только что, — сказал Нимье. — Анна Васильевна, я правильно запомнил?
— Правильно.
— Раиса, вы знали, что мама вашей невестки шьет сама?
Раиса Марковна посмотрела на жакет снова. На этот раз дольше.
— Нет, — сказала она. — Не знала.
— Интересно, — сказал Нимье. Встал, чуть поклонился Анне Васильевне и отошел. Раиса Марковна осталась стоять.
— Вы давно шьете? — спросила она. В голосе не было тепла, но не было и прежней отстраненности. Что-то изменилось, небольшое, почти незаметное.
— Тридцать лет.
— На кого работаете?
— На себя. У меня небольшая мастерская. Индивидуальный пошив.
— Понятно. — Раиса Марковна чуть кивнула и отошла к другому столу.
Варя, которая слышала весь разговор, схватила Анну Васильевну за руку.
— Это был Жак Нимье, — зашептала она. — Вы знаете, кто такой Жак Нимье?
— Нет.
— Это… это очень известный человек. Ну, в мире моды. Он работал с кем-то из больших домов, потом открыл свое что-то, я точно не помню. Но я видела его имя в журнале. Это очень серьезный человек, Анна Васильевна.
— Он просто вежливый, — сказала Анна Васильевна.
— Он разговаривал с вами о вашем жакете!
— Варенька, люди разговаривают об одежде на свадьбах. Это нормально.
Варя посмотрела на нее с тем выражением, с каким смотрят на человека, который явно не понимает чего-то важного.
Лена появилась у стола примерно через час. Анна Васильевна к тому времени съела суп, отказалась от второго и пила чай, потому что чай здесь оказался хорошим: не пакетированный, а листовой, с чем-то цитрусовым, и это было приятно.
— Ну как ты? — спросила Лена. Тон был осторожный, как у человека, который подходит к краю и не знает, насколько он обрывистый.
— Хорошо. Тут очень вкусный чай.
— Мама. — Лена опустилась рядом на стул, который освободился, когда Варя ушла танцевать. — Мама, я видела, что ты разговаривала с Нимье.
— Да. Он спросил про жакет.
— Что он сказал?
— Спросил про ткань и крой.
— И все?
— И все.
Лена смотрела на нее. В глазах было что-то такое, что Анна Васильевна уже умела читать, хотя читать это ей было неприятно. Это было не раскаяние. Это была перекалькуляция. Дочь пересчитывала ситуацию, как пересчитывают деньги, когда обнаруживают, что их больше, чем казалось.
— Ты знаешь, кто он? — сказала Лена.
— Варя объяснила.
— Он очень влиятельный человек.
— Я слышала.
— Мама. — Лена взяла ее руку. Жест был знакомый, детский, и поэтому было больно. — Мама, я знаю, что я… что сегодня утром я была несправедлива. Жакет очень красивый. Правда.
Анна Васильевна смотрела на ее руку на своей руке.
— Спасибо, Леночка.
— Ты не злишься?
— Нет.
Это была неправда. Но правду она тоже придержала, как дверь, не хлопая.
Музыканты начали играть что-то медленное. Пары вставали из-за столов и шли танцевать. Андрей взял Лену за руку, и она ушла с ним, оглянувшись на мать через плечо. Анна Васильевна смотрела им вслед. Лена в своем платье цвета слоновой кости двигалась легко, уверенно, как двигаются женщины, которые знают, что на них смотрят и что это правильно.
Платье действительно было хорошим. Анна Васильевна позволила себе это признать: хорошим. Кружево на подоле ловило свет именно так, как она и рассчитывала. Спина открыта ровно настолько, чтобы было элегантно, а не вызывающе. Силуэт немного расширяется к полу, и это движение, этот плавный переход от талии к подолу, он давал всей фигуре торжественность без тяжести.
Хорошее платье. Ее работа.
— Разрешите? — сказал голос.
Жак Нимье стоял рядом с ее столом. В руке у него был бокал с чем-то белым.
— Присаживайтесь, — сказала Анна Васильевна.
Он сел. Поставил бокал, посмотрел на танцующих.
— Платье невесты тоже ваша работа?
— Да.
— Я так и думал. Там похожая рука.
— Рука?
— Ну, как почерк. Способ думать о ткани. Вы думаете от тела, а не от силуэта. Это редкость.
Анна Васильевна молчала. Она не знала, что отвечать на такое, поэтому предпочла не отвечать ничего.
— Вы учились где-то? — спросил Нимье.
— В техникуме. Швейное дело. Потом самостоятельно.
— Самостоятельно, — повторил он. — Это либо все портит, либо дает то, чего не дает ни одна школа.
— Второе или первое?
— Посмотрю, — сказал он и впервые чуть улыбнулся. — Вы работаете только индивидуально?
— Да. У меня нет мастерской с сотрудниками. Я одна.
— Сколько заказов в месяц?
— По-разному. Иногда пять, иногда десять. Зависит от сложности.
— Но вы не ищете расширения?
Анна Васильевна посмотрела на него прямо.
— Мне пятьдесят шесть лет. До этого года я работала в Рязани, потом переехала в Москву. У меня нет связей, нет имени в нужных кругах. Мне не особо нужно расширение.
— Это не ответ на мой вопрос.
Она чуть помолчала.
— Я не знаю. Наверное, нет. Я привыкла к тому, что работа идет через руки. Когда много людей, много рук, тогда я теряю контроль над тем, что считаю важным.
— А что вы считаете важным?
— Чтобы вещь держалась. Не только внешне. Изнутри.
Нимье долго молчал. Потом сказал:
— У меня в Париже есть небольшой показ в феврале. Для закрытой аудитории. Я делаю его каждый год для удовольствия, не для прессы. Приглашаю людей, которые мне интересны. Не имена, не деньги, а людей. — Он поднял бокал, посмотрел сквозь него на свечи. — Если захотите приехать, я могу организовать место.
Анна Васильевна смотрела на него. Проверяла: шутит или нет. Не похоже, что шутит. Лицо спокойное, без той насмешки, которую иногда надевают люди, когда говорят бедным родственникам любезности, которые не обязаны выполнять.
— Вы серьезно?
— Да. Это не трудоустройство, не контракт. Просто показ. Вам было бы интересно посмотреть, как работают люди, которые тоже думают от тела, а не от силуэта.
— Подумаю, — сказала она.
Нимье кивнул, встал.
— Хорошей ночи, Анна Васильевна.
Он ушел. Варя, которая снова оказалась рядом с тем необъяснимым чутьем, с каким болтливые люди всегда оказываются рядом в нужный момент, уставилась на нее.
— Что он сказал? Что он вам сказал?
— Порекомендовал один показ в Париже.
Варя открыла рот.
— В Париже?
— В феврале.
— Анна Васильевна. — Варя взяла ее за руку обеими руками. — Анна Васильевна, вы понимаете, что это значит?
— Посмотрим.
— Вы должны поехать! Вы обязательно должны поехать!
— Варенька, ты кричишь.
Варя зажала рот рукой. Потом убрала руку и сказала шепотом:
— Вы должны поехать.
Анна Васильевна улыбнулась и допила чай.
Лена подошла к ней еще раз около полуночи. Гости уже разошлись по половине, музыканты перешли на что-то тихое, официанты убирали со столов. Лена выглядела уставшей, счастливой, чуть хмельной, такой, какой Анна Васильевна помнила ее в день рождения, когда ей исполнилось восемнадцать и они первый раз выпили вместе бокал шампанского.
— Мамочка, — сказала она. — Ты уезжаешь?
— Скоро. Устала немного.
— Подожди, я закажу тебе машину.
— Не нужно, я сама.
— Мам. — Лена присела рядом. — Мам, скажи честно: тебе понравилось?
— Красивый праздник. Ты счастлива?
— Да. — Лена помолчала. — Мам, а что Нимье тебе говорил? Я видела, вы долго разговаривали.
— Про работу.
— Про какую работу?
— Про мою.
Лена смотрела на нее.
— Он предложил что-то?
— Пригласил на показ в Париж в феврале. Не работу, просто посмотреть.
Что-то мелькнуло в глазах Лены. Анна Васильевна увидела это и узнала. Это было то же самое, что было в такси. Перекалькуляция. Только на этот раз быстрее, и за ней шло что-то другое. Что-то похожее на смущение.
— В Париж? — сказала Лена тихо.
— Да.
— Ты поедешь?
— Не знаю еще.
— Мама. — Лена взяла ее руку. — Мама, ты должна поехать. Это же… это шанс. Настоящий шанс.
Анна Васильевна смотрела на дочь. Дочь смотрела на мать. Между ними было что-то, что Анна Васильевна не знала, как называть. Не враждебность и не нежность. Что-то такое, что бывает между двумя людьми, которые слишком хорошо знают друг друга и именно поэтому иногда не знают, что друг другу говорить.
— Я подумаю, — повторила она.
Домой она ехала в метро, потому что было почти час ночи и она не хотела ждать такси. Вагон был почти пустой: молодой человек с наушниками, пожилая женщина с сумками. Анна Васильевна сидела и смотрела на свое отражение в черном стекле напротив.
Женщина в темно-синем жакете. Немного уставшая. С сумочкой на коленях. Не молодая, но и не такая, какой себя иногда чувствует, то есть незаметной, ненужной, что-то вроде мебели, которую не замечают, пока не понадобится.
Жак Нимье назвал ее работу «думать от тела». Тридцать лет она занималась именно этим, и никто не называл это так.
Она вышла на своей станции, прошла через двор, открыла подъезд. В квартире было тихо и чуть пахло тканью: она утром не убрала лоскуты со стола. Включила торшер, прошла на кухню, налила себе воды.
На столе лежал блокнот, в котором она записывала заказы и мысли, вперемешку, как придется. Она открыла его на чистой странице и написала: «Февраль. Париж. Подумать».
Потом закрыла блокнот и пошла спать.
Следующие два месяца Анна Васильевна работала. Это было ее нормальное состояние, ее способ существовать: работа шла через руки, и пока руки работали, голова была занята правильными вещами, а не теми, которые только мешали.
У нее было четыре заказа. Женщина лет сорока хотела жакет для работы: строгий, без излишеств, чтобы можно было носить и с брюками, и с юбкой. Пожилая пара заказывала платье для юбилея жены. Молодая девушка принесла ткань, купленную в Турции, и не знала, что из нее сделать. Еще один заказ был особенный: вдова недавно умершего профессора попросила переделать его пиджак во что-то, что можно носить самой. Не перешить с нуля, а именно переделать: сохранить крой, но приладить к женской фигуре.
Этот последний заказ Анна Васильевна взяла с удовольствием. Было в нем что-то важное: ткань помнила человека, и надо было работать так, чтобы эта память не ушла, а просто изменила форму.
Нимье написал ей письмо через две недели после свадьбы. Обычное письмо, по электронной почте, которую Анна Васильевна завела по настоянию Лены три года назад и пользовалась редко. Он напомнил о приглашении, указал даты: с восьмого по двенадцатое февраля, Париж, он организует жилье, если нужно, это не обязательство. Просто если она захочет.
Анна Васильевна прочитала письмо три раза. Потом позвонила Варе, потому что больше некому было позвонить по такому поводу. Варя взвизгнула в трубку так, что пришлось отодвинуть телефон от уха.
— Вы должны ехать, — сказала Варя. — Анна Васильевна, если вы не поедете, я вам не прощу.
— Ты не простишь?
— Никогда в жизни. Это же Париж! И это же Нимье! Вы понимаете, что такие вещи не случаются просто так?
— Варенька, я ни разу не была за границей.
— Тем более!
— У меня нет загранпаспорта.
— Так сделайте! Это четыре недели, успеете!
Анна Васильевна помолчала.
— А ты думаешь, зачем ему это? — спросила она осторожно. — Он известный человек, занятой. Зачем ему возиться с портнихой из Бутово?
— Затем, что вы не «портниха из Бутово», — отрезала Варя. — Вы мастер. Он увидел это на свадьбе. И вообще, он так не думает. Такие люди… они просто приглашают тех, кого хотят пригласить. Без расчета.
— Думаешь?
— Уверена. Он же сказал: не для прессы, не для имен. Для интересных людей. Вы ему показались интересной.
Анна Васильевна сидела и смотрела в окно. За окном был ноябрь, серый и влажный, и двор, который она уже выучила наизусть за год жизни здесь.
— Хорошо, — сказала она. — Поеду.
Варя снова взвизгнула.
Загранпаспорт она оформила за три недели. Лена помогла с документами, пришла к ней домой, прошла на кухню, выпила чаю и была вежлива, предупредительна и немного такой, какой Анна Васильевна не видела ее давно: озадаченной. Будто что-то в этой истории не вписывалось в ту картину, которую Лена для себя составила, и теперь картина немного сдвинулась, и Лена не знала, хорошо это или плохо.
— Мама, а ты уверена, что тебе это нужно? — спросила она в какой-то момент. — Ты там никого не знаешь. Язык…
— Нимье говорит по-русски.
— Ну, он-то да. Но другие…
— Я возьму разговорник.
— Мама.
— Лена. — Анна Васильевна посмотрела на дочь спокойно. — Ты приходишь мне помочь с документами или отговаривать меня?
Лена закрыла рот.
— Помочь, — сказала она после паузы.
— Тогда давай поможем.
Билет в Париж Анна Васильевна купила сама. Она долго сидела на сайте авиакомпании и выбирала, потому что не понимала, как выбирать: все рейсы казались одинаковыми, и цены казались огромными, хотя Варя объяснила ей, что это нормальные цены. В итоге купила утренний рейс туда и вечерний обратно на пятый день. Распечатала билет, положила в паспорт, положила паспорт в ящик стола и несколько дней не открывала ящик, чтобы не передумать.
А потом наступил февраль, и она полетела.
Самолет она пережила лучше, чем ожидала. Смотрела в иллюминатор на облака, пила кофе, который принесла стюардесса, и думала о работе. В сумке у нее лежал маленький блокнот и карандаш: она привыкла делать зарисовки, когда думала. Не технические чертежи, просто быстрые линии, которые помогали голове работать. Она начертила несколько силуэтов, зачеркнула, начертила снова.
Нимье встретил ее в аэропорту сам, что было неожиданно. Просто стоял у выхода с маленькой табличкой, на которой было написано «Анна В.» его собственным почерком, это было видно по неровным буквам. Она шла к нему и думала: вот странный человек. Вот совершенно странный человек.
— Добрались? — спросил он, когда она подошла.
— Добралась. Первый раз в жизни на самолете.
— Как ощущения?
— Облака снизу красивее, чем кажется.
Нимье чуть улыбнулся.
Париж ее не оглушил, что было странно: она ожидала, что оглушит. Но нет. Он был именно таким, как она его себе представляла по фотографиям и фильмам: серый и красивый одновременно, с той особой усталой элегантностью старых городов, которые знают, что они красивы, и поэтому не стараются. Они ехали куда-то в такси, и она смотрела в окно, и он молчал, и это было хорошее молчание, не неловкое.
Жилье оказалось небольшой квартирой в шестом округе: крошечная гостиная, кровать, кухня с окном на внутренний двор. Чисто, тепло, просто.
— Вам подходит? — спросил Нимье.
— Очень. Спасибо.
— Завтра в десять утра у меня в ателье. Я пришлю адрес. Сегодня отдыхайте.
Он ушел. Анна Васильевна поставила чайник, открыла окно, посмотрела на двор. В дворике росло дерево, абсолютно голое, зимнее, и к нему был прислонен велосипед, и это почему-то было красиво именно так: дерево и велосипед, и серое небо над ними.
Она достала блокнот и нарисовала это.
Ателье Нимье располагалось в тихой улице с мостовой, которая осталась, кажется, еще с прошлого века. Небольшая вывеска: просто имя, без украшений. Внутри пахло тканью и чем-то деревянным, старым. Три большие комнаты, везде стойки с материалом, манекены в разных стадиях работы, длинные столы с выкройками.
И люди. Их было человек пятнадцать, и все разные: молодая женщина с короткими волосами и татуировками, пожилой мужчина в очках, двое азиатских студентов с блокнотами, несколько женщин среднего возраста, которые держались вместе и переговаривались по-английски.
— Все присутствующие так или иначе работают с одеждой, — сказал Нимье, когда они собрались. — Кто-то давно, кто-то недавно. Сегодня я хочу поговорить не о технике. Техника у каждого своя. Я хочу поговорить о том, зачем мы это делаем.
Он говорил по-русски, и одновременно рядом стоял молодой человек, который переводил на английский и французский. Анна Васильевна слушала Нимье и смотрела на его руки. У него были руки человека, который много работает с тканью: широкие ладони, короткие ногти, несколько старых мозолей на указательных пальцах.
— Я начал шить в четырнадцать лет, — говорил Нимье. — Мой отец был портным в Марселе. Не кутюрье, не дизайнер, просто хороший портной. Он шил для людей, которые жили рядом. Пиджаки, пальто, иногда что-то праздничное. Я смотрел на него и думал: это простая работа. Потом я стал учиться, потом попал в большой дом, потом открыл свое. И где-то посередине я понял, что самое интересное, что я видел в своей жизни, это не Миланские недели и не выставки. Это руки моего отца на ткани. Вот это понимание, что ткань живет. Что она помнит. Что то, как ты с ней работаешь, это и есть разговор.
Анна Васильевна слушала. Что-то внутри нее было совершенно тихим и совершенно внимательным, как бывает, когда человек говорит то, что ты знал всегда, но никогда не слышал вслух.
После показа, который был вечером и который она смотрела так, что не могла говорить еще час, Нимье позвал ее в небольшое кафе за углом. Они сидели и пили кофе, и за окном шел мелкий парижский дождь.
— Что вы думаете? — спросил он.
— О чем именно?
— О показе. О работе. О том, что вы увидели.
Анна Васильевна помолчала. Собирала слова аккуратно, как собирают лоскуты для пэчворка.
— Я думаю, что каждая вещь на показе была сделана так, чтобы человек в ней мог дышать. Не чтобы человека не было видно за вещью, и не чтобы вещи не было видно за человеком. Чтобы они были вместе. Я так и работаю, только я не умела это так назвать.
Нимье поставил чашку.
— Анна Васильевна, у меня есть предложение. Не контракт, не найм. Сотрудничество. Один раз в год я делаю что-то вроде мастерской, небольшой цикл работы: берем идею и делаем коллекцию. Не для продажи, просто для себя. Участвуют два-три человека. В этот раз я хотел бы, чтобы это были вы.
Она смотрела на него.
— Почему я?
— Потому что вы думаете от тела. Потому что у вас тридцать лет практики, а не теории. Потому что вы сшили жакет из турецкого габардина и перламутровых пуговиц с барахолки так, что я заметил его в большом зале среди итальянских платьев. — Он помолчал. — И потому что вы не пытались произвести впечатление. Это редкость.
Анна Васильевна смотрела на дождь за окном. Капли на стекле ловили свет фонаря.
— Когда это?
— В октябре. Десять дней в Париже.
— Мне нужно подумать.
— Конечно.
Она думала всю оставшуюся ночь. И следующий день. И в самолете домой.
Весна прошла как-то быстро, почти незаметно. Анна Васильевна работала, принимала заказы, иногда по вечерам делала зарисовки, которые ни к чему не были обязательны, просто для себя. С Нимье она переписывалась по электронной почте раз в две-три недели. Разговоры были деловые и необязательные одновременно: он иногда спрашивал, что она думает о каком-то материале, она иногда описывала заказ, над которым работала.
С Леной виделась примерно раз в месяц. Лена приезжала, они пили чай, разговаривали о каких-то бытовых вещах, Лена иногда спрашивала про Нимье, про Париж, и в этих вопросах было то же самое, что Анна Васильевна называла для себя перекалькуляцией: дочь пересчитывала, что происходит с матерью, и это пересчитывание было лишено той простой радости, с которой радуются за близкого человека.
Однажды вечером, это было в мае, Лена позвонила.
— Мама, я слышала, ты согласилась на октябрь в Париже?
— Да.
— Я думала, ты мне скажешь.
— Я думала, ты будешь рада за меня.
Пауза.
— Я рада, — сказала Лена. — Просто… ты не сказала.
— Леночка, — сказала Анна Васильевна. — Ты помнишь, что ты сказала мне, когда я приехала к тебе в Москву год назад? Когда звала меня помочь с платьем?
— Что?
— Ты сказала, что я «не привязана ни к чему серьезному». Я запомнила это. Я думаю, ты права: не привязана. Поэтому мне легче решиться на такие вещи.
Лена молчала.
— Мама, я не это имела в виду.
— Я знаю. — Анна Васильевна закрыла глаза на секунду. — Лена, я не говорю это, чтобы обвинять. Я говорю, чтобы ты понимала: я не буду спрашивать разрешения. Ни на что.
Долгая пауза.
— Хорошо, — сказала Лена наконец. Тихо, без злости, просто тихо.
Лето Анна Васильевна провела спокойно. Заказы шли. Однажды к ней обратилась молодая женщина, которая открывала небольшой шоурум и хотела несколько вещей для витрины. Это был новый формат, и Анна Васильевна провела с ним несколько недель, пока не поняла, что он ей нравится: делать вещи не под конкретного человека, а с расчетом на тело как таковое, на движение, на жизнь. Она сшила три платья и два жакета. Шоурум их взял. Одно платье купили в первую же неделю.
В июле Варя позвонила и сказала, что видела на одном сайте фотографию с октябрьского показа Нимье прошлого года: там упоминалось его имя и говорилось, что он «известен своим безупречным вкусом и умением находить таланты в неожиданных местах».
— Видите? — сказала Варя торжествующим шепотом. — Я же говорила.
— Варя, ты снова кричишь.
— Нет, я шепчу!
— Почти кричишь.
— Потому что это важно! Анна Васильевна, вы же понимаете, что ваша жизнь меняется?
Анна Васильевна сидела у открытого окна. На улице было тепло, пахло летом, где-то во дворе смеялись дети. Она держала в руках кусок льняной ткани, который собиралась использовать в следующем заказе. Лен был мягкий, с хорошей плотностью, и она пропускала его сквозь пальцы снова и снова.
— Да, — сказала она. — Понимаю.
В сентябре произошло то, чего Анна Васильевна не ожидала. Нимье приехал в Москву на несколько дней по делам и предложил встретиться. Они встретились в кафе недалеко от ее дома: не центровом, не дорогом, в обычном районном кафе с пластиковыми стульями и хорошим кофе.
— Я хотел сказать вам кое-что до октября, — сказал он. — Чтобы вы были готовы.
— К чему?
— В октябре на мастерскую приедет еще один участник. Вы его не знаете. Молодой дизайнер из Сеула, работает три года, очень талантливый, очень нетерпеливый. — Нимье помолчал. — Иногда молодые люди с большим талантом тяжело переносят присутствие тех, кто работает иначе.
— Вы предупреждаете меня, что я могу быть не принята.
— Нет. Я предупреждаю, что у него бывают вспышки. Он может сказать что-то резкое. Не потому что злой, а потому что нетерпеливый.
— Я переживала и не такое.
— Верю. — Нимье посмотрел на нее. — Как ваша дочь?
Вопрос был неожиданным, и Анна Васильевна чуть помолчала.
— Как всегда.
— Я спросил потому, что на свадьбе… я обратил внимание. Она представила вас как-то…
— Как информацию, — сказала Анна Васильевна.
Нимье кивнул.
— У меня тоже есть дочь, — сказал он после паузы. — Мы несколько лет не разговаривали. Потом помирились. Потом снова отдалились. Это… сложные отношения, отношения мать и дочь, или отец и дочь. Особенно когда дочь думает, что знает о вас все, а вы только что обнаружили, что сами себя не знали.
Анна Васильевна смотрела на него.
— Это очень точно, — сказала она тихо.
— Вы сердитесь на нее?
— Иногда. Но это такая сердитость, которую некуда деть. Она просто есть, и я с ней живу. Как с кривым стулом: привыкаешь садиться по-другому.
Нимье засмеялся. Первый раз за все их знакомство засмеялся по-настоящему.
Октябрь в Париже был другим, чем февраль. Листья на деревьях, холодный воздух с запахом дыма откуда-то, рынки с тыквами и яблоками. Анна Васильевна приехала восьмого и поселилась в той же квартире в шестом округе, и дерево во дворике теперь было в осенних листьях, желтых и рыжих, и велосипед все так же стоял у него.
Мастерская проходила в ателье. Их было трое: Анна Васильевна, молодой дизайнер из Сеула по имени Мин, который оказался маленького роста, быстрый, с постоянно бегающими глазами, и немолодая французская портниха по имени Мари-Клод, грузная, добродушная, которая работала медленно и очень точно. Нимье был четвертым.
Первые два дня были теоретическими: они разговаривали, спорили, смотрели образцы материала. Мин действительно оказался нетерпеливым: несколько раз перебивал, однажды сказал что-то по-корейски и потом извинился. Но Анна Васильевна смотрела на него и видела то, что видела в зеркале у своей швейной машины в двадцать лет: человека, которому слишком много нужно успеть, и он сам еще не знает, что никуда не денется это все, никуда не уйдет, время есть.
На третий день они начали работать.
Идея была Нимье: они делали вещи, которые можно носить в разные периоды жизни. Не «размерная линейка», не универсальный крой, а именно вещи, которые разговаривают с возрастом. Молодость, зрелость, старость. Как меняется тело. Как меняется то, что нужно телу от одежды.
Анна Васильевна взяла зрелость.
Она работала пять дней. Пальто из серо-зеленого шерстяного сукна, длинное, с широкими плечами, которые не добавляли мощи, а давали опору. Линия кармана чуть ниже обычного, потому что руки чуть ниже кладут руки в карманы, когда устали. Воротник можно поднять или сложить. Пуговицы крупные, удобные для пальцев, которые по утрам чуть медленнее.
— Объясните, — сказал Мин на четвертый день, подойдя к ней. Он смотрел на пальто с тем прищуренным видом, который она уже научилась читать: не враждебность, а попытка понять. — Почему карман так низко?
— Потому что в пятьдесят пять лет руки устают держаться по бокам, — сказала Анна Васильевна. — Им нужно куда-то деться. Если карман низко, движение естественнее. Плечи не поднимаются.
Мин смотрел на пальто. Потом поднял глаза.
— У вас есть мать?
— Нет. Умерла.
— У меня есть. Ей шестьдесят два. — Он помолчал. — Она всегда держит плечи вот так. — Он чуть поднял плечи в напряженном жесте.
— Да, — сказала Анна Васильевна. — Именно.
Мин кивнул и ушел к своему столу. После этого они разговаривали нормально.
Показ был на пятый день. Небольшой, человек двадцать гостей, все из круга Нимье: журналисты, другие мастера, несколько коллекционеров. Показ не записывали, не фотографировали специально: это была традиция, сказал Нимье. Пространство, где можно видеть без посредников.
Анна Васильевна сидела в первом ряду и смотрела, как ее пальто движется на модели. Модель была немолодая, лет пятидесяти, с короткими седыми волосами. Она шла спокойно, и пальто шло вместе с ней, не отдельно, не против, а вместе.
Зал был тихий. Это был особый вид тишины, который Анна Васильевна слышала впервые в жизни: не равнодушная, не ожидающая, а думающая тишина. Люди смотрели и что-то думали, и это думание было слышно.
Потом был короткий разговор. Нимье представил каждого участника. Когда дошла очередь до Анны Васильевны, он сказал по-русски, и переводчик повторил:
— Анна Васильевна тридцать лет работает в индивидуальном пошиве. Она из Рязани. Когда я впервые увидел ее работу, это был жакет из турецкого габардина на чужой свадьбе, и я понял, что передо мной человек, который знает, зачем одежда существует. Не для того, чтобы прикрыть тело. Не для того, чтобы украсить тело. Для того, чтобы тело в ней могло дышать. Это пальто, которое она сделала здесь, за пять дней, это пальто для женщины, которая знает, что устает, и позволяет себе это знать.
В зале снова была тишина. Потом начали аплодировать. Не вежливо, а по-настоящему.
Анна Васильевна сидела прямо и смотрела на свое пальто, и думала о том, что тридцать лет она делала именно это. Именно это, именно так. Просто никто не говорил это вслух.
После показа к ней подошли несколько человек. Французская журналистка спросила, можно ли написать о ней небольшой материал. Немолодой мужчина, который оказался владельцем небольшого концептуального магазина в Марэ, спросил, не хочет ли она сотрудничать. Мари-Клод обняла ее и сказала что-то по-французски, что переводчик перевел как «наконец-то».
Анна Васильевна отвечала всем, запоминала имена, обменивалась карточками, которые она специально завела перед поездкой и которые Варя помогла ей придумать: простые, темно-синие, только имя и почта.
Вечером она позвонила Варе. Просто потому что хотелось позвонить кому-то.
— Ну что? — спросила Варя. — Ну как?
— Хорошо, — сказала Анна Васильевна.
— Это все?
— Он сказал про меня вслух. При людях. То, что я знала про себя, но никогда не слышала.
Варя, кажется, всхлипнула. Потом взяла себя в руки.
— Я так и знала, — сказала она. — С самого начала так и знала.
— Откуда?
— Анна Васильевна. Ваш жакет на той свадьбе. Я как увидела, сразу поняла: эта женщина знает что-то такое, чего другие не знают. А другие просто пока не поняли.
Анна Васильевна смотрела в окно своей парижской квартирки. Дерево во дворе было черным на фоне ночного неба. Велосипед стоял там же.
— Спасибо, Варя.
— За что?
— За то, что первая заметила.
Домой она вернулась двенадцатого октября. В аэропорту никто ее не встречал. Она взяла такси, доехала до Бутово, поднялась в квартиру. Везде лежали лоскуты и выкройки: она уехала, не убравшись, и теперь все стояло так, будто она только вышла за хлебом.
На телефоне было несколько сообщений. Одно от Вари: «Ждем рассказов!!!». Одно от женщины из шоурума: спрашивала, не хочет ли Анна Васильевна обсудить осеннюю коллекцию. Одно от Лены: «Мама, ты вернулась?»
Анна Васильевна написала Лене: «Вернулась. Все хорошо».
Через час Лена позвонила.
— Ну как? — спросила она. Голос был такой, что Анна Васильевна не сразу поняла интонацию. Осторожный, немного напряженный.
— Хорошо. Сделала пальто. Показали публике. Познакомилась с людьми.
— С какими людьми?
— Разными. Там была журналистка, она хочет написать что-то. Владелец магазина в Марэ.
— В Марэ? Это же… это очень известный район.
— Да.
— И что, он предложил что-то конкретное?
Анна Васильевна помолчала.
— Лена, ты звонишь узнать, как я себя чувствую? Или узнать, какие предложения я получила?
Пауза.
— Мама…
— Просто хочу понять. Это важно.
— Я… — Лена замолчала. Потом сказала тихо: — Я хочу знать, как ты себя чувствуешь.
— Хорошо. Устала, но хорошо. Впервые за долгое время чувствую, что сделала именно то, что надо было сделать.
— Я рада, — сказала Лена. В ее голосе было что-то, что Анна Васильевна слышала редко. Не перекалькуляция. Просто усталость и что-то такое, что похоже на раскаяние, если не подходить слишком близко и не разглядывать.
— Лена, — сказала Анна Васильевна. — Приходи в воскресенье. Я сделаю пироги.
— Ты уверена?
— Да. Приходи.
Воскресенье было тихим. Лена пришла в полдень, принесла цветы, что делала редко. Ела пироги молча, смотрела в окно. Потом сказала:
— Мам, я хочу тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Тогда, на свадьбе. Когда я сказала про жакет. Что он выглядит как… ты сшила его сама.
— Помню.
— Я была неправа. Я была… — Лена подбирала слова. — Я боялась, что тебя не примут. Что будут смотреть на тебя и видеть не тебя, а что-то такое, что мешает мне. — Она подняла глаза. — Это было подло.
Анна Васильевна смотрела на нее. Дочь. Двадцать восемь лет. Синие глаза, как у отца. Красивая. Умная. Иногда, в такие вот редкие моменты, честная.
— Да, — сказала Анна Васильевна. — Было.
Лена ждала, наверное, чего-то другого: что мать скажет «не страшно» или «я понимаю» или «все прошло». Но Анна Васильевна молчала. Пила чай. Смотрела на дочь.
— И что теперь? — спросила Лена наконец.
— Ничего. Ты сказала, я слышала.
— Ты не простишь меня?
— Лена. — Анна Васильевна поставила чашку. — Прощение не работает как выключатель. Ты нажала кнопку, и свет погас. Или нажала снова, и снова включился. Я тебя люблю. Я твоя мать. Но что-то изменилось в этот год, и это не вернется назад, потому что я не хочу, чтобы оно возвращалось.
— Что изменилось?
— Я. Я изменилась.
Лена смотрела на нее долго.
— Ты злишься на меня?
— Иногда. Но это моя сердитость, и я с ней справлюсь. Это не твоя работа.
— А что моя работа?
— Не знаю, — сказала Анна Васильевна честно. — Наверное, просто быть. Приходить в воскресенье, есть пироги, разговаривать. Если хочешь.
Лена помолчала.
— Я хочу.
— Тогда хорошо.
Они сидели еще час. Говорили о разном: Лена рассказывала что-то про работу, Анна Васильевна рассказала о Мин и его матери с напряженными плечами. Лена смеялась, и это был живой смех, не светский. Потом Лена ушла, поцеловала мать в щеку у двери. Анна Васильевна стояла в прихожей и смотрела на закрывшуюся дверь.
В зеркале трюмо отражалась женщина в домашней кофте. Трещина в левом углу была на месте.
Ноябрь принес новые заказы и письмо от французской журналистки: материал вышел в небольшом профессиональном издании, и несколько людей написали Анне Васильевне напрямую. Один из них оказался мастером из Петербурга, который делал примерно то же самое и которому было интересно поговорить. Они переписывались почти каждый день, и это была хорошая переписка: профессиональная, точная, иногда смешная.
Владелец магазина из Марэ написал конкретное предложение: он хотел взять несколько ее вещей на консигнацию. Анна Васильевна перечитала письмо пять раз, потом позвонила Нимье.
— Стоит? — спросила она.
— Рюк честный человек, — сказал Нимье. — Если берет, значит, видит смысл. Решайте сами.
— Мне нужно сшить что-то специально или то, что у меня есть?
— Сшейте специально. Несколько вещей, которые вы сочтете нужным. Без оглядки на рынок. Просто то, что считаете правильным.
— Хорошо, — сказала она.
Она работала декабрь и январь. Три пальто и два жакета. Работала медленно, как привыкла работать над чем-то важным: по вечерам, с хорошим светом, сначала в голове, потом на бумаге, потом на ткани. Каждая вещь была другой: разные цвета, разные материалы, но в каждой было то, что она теперь умела назвать: одежда для дыхания.
В феврале она отправила вещи в Париж. Нимье помог с логистикой.
В марте пришло письмо от Рюка. Одно пальто уже купили. Светло-серое, льняное, с широким воротником, который можно было завернуть несколькими способами. Купила женщина лет шестидесяти, которая сказала, что такого ощущения от одежды у нее не было давно.
Анна Васильевна прочитала письмо, закрыла ноутбук, встала и прошла на кухню. Налила воды. Постояла у окна.
За окном был март, и снег уже таял, и двор был мокрый и светлый, и кто-то повесил на ветку дерева кормушку для птиц. Она смотрела на это дерево и думала о том, что год назад она ехала в такси на свадьбу дочери и держала в себе тот особый вид тишины, когда знаешь правду о чем-то, но еще не готов с ней разговаривать.
Теперь она была готова.
Не потому что все стало хорошо. Не потому что Лена изменилась до неузнаваемости или Раиса Марковна стала ей подругой. Все осталось примерно так же, как было, только теперь она видела это иначе. Без той затяжной неловкости, которую несла в себе годами: ощущение, что ее работа, ее умение, ее способ думать о вещах, это все мелко, незаметно, не того уровня, чтобы гордиться.
Это ушло. Не из-за Парижа. Не из-за Нимье. Просто в какой-то момент перламутровые пуговицы с барахолки на темно-синем жакете попали в нужный свет, и кто-то с другой стороны зала увидел их именно так, как она и задумывала.
Этого оказалось достаточно.
Лена написала в начале апреля. Не позвонила, написала в мессенджер, что было нетипично для нее: обычно она звонила.
«Мама, я слышала, что твое пальто продали в Париже. Варя сказала. Я очень рада. Правда».
Анна Васильевна смотрела на экран. Потом написала:
«Спасибо».
Подождала, добавила:
«Приходи в воскресенье».
Лена ответила быстро:
«Приду».
Анна Васильевна убрала телефон в карман и пошла к швейной машине. На столе лежала ткань: темно-зеленая, плотная шерсть, еще не тронутая ножницами. Она провела по ней рукой, чувствуя, как ткань отвечает под пальцами: упругая, живая, чуть теплая от комнатного воздуха.
Она знала, что из этого выйдет. Пальто. Длинное, с поясом. Карманы на правильной высоте. Воротник, который дает шее свободу.
Она открыла блокнот и начала чертить.
Где-то в декабре того же года, уже после второй поездки в Париж, уже после того, как в профессиональном блоге написали «имя, которое стоит запомнить», уже после того, как Мин прислал ей из Сеула маленькую деревянную катушку ниток с запиской «для вашей следующей работы», Лена позвонила поздно вечером.
— Мам, ты не спишь?
— Нет, работаю.
— Я хотела спросить. Ты когда меня прогнала тогда, ну, я понимаю… Ты думаешь, что у нас все нормально? Я имею в виду… вообще. Между нами.
Анна Васильевна отложила иглу. Посмотрела на ткань, которую держала в руках.
— Лена, у нас не «нормально» и не «ненормально». У нас есть воскресные пироги, и ты иногда приходишь, и мы разговариваем. Этого много или мало?
— Для меня… мало, — сказала Лена. Тихо. — Я хочу больше.
— Тогда приходи чаще.
— Ты ждешь меня?
Анна Васильевна помолчала. Не долго, секунды три.
— Жду, — сказала она. — Только не так, как раньше. Раньше я ждала и забывала себя в этом ожидании. Теперь жду и помню.
Лена не ответила сразу. Анна Васильевна слышала ее дыхание в трубке, ровное, немного учащенное.
— Это честно, — сказала Лена наконец.
— Да.
— Мам, ты изменилась.
— Это плохо?
Пауза.
— Нет, — сказала Лена. — Просто непривычно. Ты раньше всегда была такая… такая вся для меня. А теперь ты вся для себя.
— Не вся, — сказала Анна Васильевна. — Просто тоже.
