— Ты знал, что твоя мать поставила камеру на даче, чтобы снимать нас? — я показала мужу маленькое устройство, которое пряталось среди книг.
Алексей поднял глаза от телефона. Посмотрел на камеру. Потом на меня. И я увидела в его взгляде то, что не хотела видеть — не удивление, а что-то другое. Замешательство, может быть. Или виноватость.
— Откуда это у тебя? — спросил он.
— Я нашла её за томом Толстого. Полное собрание сочинений, пятый том. Она там стояла так, чтобы охватывать всю спальню. Всю, Лёша. Включая кровать.
Он встал. Взял камеру из моих рук, повертел. Небольшая, чёрная, величиной с зажигалку.
— Может, это старая, — сказал он наконец. — Может, мама просто…
— Что? — я не дала ему договорить. — Просто решила понаблюдать за тем, как мы спим? Или как мы не спим? Что она «просто», Лёша? Объясни мне.
Он поставил камеру на стол. Сел обратно. И я поняла, что правильного ответа у него нет — есть только выбор, какой неправильный давать.
— Она беспокоилась, — произнёс он наконец.
— О чём?
— О нас. О том, что происходит в нашей семье.
Я почувствовала, как что-то внутри сжалось и стало холодным. Не злость даже — что-то хуже злости. Понимание.
— Она рассказала тебе, что поставит камеру, — сказала я. Не спросила — сказала.
— Катя…
— Она рассказала тебе. И ты промолчал.
Алексей посмотрел в окно. За окном был август, сад, яблоня с тяжёлыми ветками. Всё как обычно. Только ничего уже не было как обычно.
— Она сказала, что хочет знать, что ты делаешь, пока я на работе, — произнёс он тихо. — Что волнуется. Что ей кажется, что ты…
— Что я? — я не узнала собственный голос. — Что мне кажется?
— Что ты изменяешь.
Тишина. Только яблоня за окном качнулась от ветра.
— Я изменяю, — повторила я медленно. — Алексей, я четыре года сижу в этом доме. Я три года не работаю, потому что ты сказал, что так надо — твоей маме нужна помощь, хозяйство нужен присмотр, детей планируем, зачем карьеру строить. Я провожу с твоей матерью больше времени, чем с тобой. И она решила, что я изменяю.
— Катя, я не говорю, что я в это верю…
— Но ты поставил камеру.
— Я не ставил!
— Ты знал! — я наконец сорвалась, и голос стал громче, чем я хотела. — Ты знал, и ты промолчал. Ты мог прийти ко мне и сказать: мама беспокоится, давай поговорим. Ты мог сказать матери: это моя жена, и я ей доверяю. Ты мог сделать хоть что-нибудь, Лёша. Но ты выбрал промолчать и позволить ей следить за мной в собственной спальне.
Он не ответил. Смотрел на камеру, лежащую на столе.
— Сколько времени она там стояла? — спросила я.
— Не знаю.
— Примерно.
— Катя, я не…
— Примерно, Алексей!
— Месяца два, — сказал он.
Два месяца. Я пыталась это вместить. Два месяца я раздевалась в той спальне. Два месяца я плакала там ночью, когда думала, что никто не видит — мы с Лёшей поругались в июне, и я несколько ночей не спала. Два месяца я была уверена, что у меня есть хоть какое-то личное пространство в этом доме.
— Я хочу поговорить с Валентиной Михайловной, — сказала я ровно.
— Она приедет в воскресенье…
— Сегодня. Позвони ей и скажи, чтобы приехала сегодня.
— Катя, может, не надо сейчас, ты на эмоциях…
— Я на эмоциях? — я посмотрела на него. — Лёша, твоя мать два месяца снимала скрытой камерой нашу спальню. Это не «я на эмоциях». Это называется по-другому. Это называется вторжением в частную жизнь. Это, если ты не знал, статья в уголовном кодексе.
Он побледнел.
— Ты не пойдёшь в полицию.
— Звони матери.
Валентина Михайловна приехала через полтора часа. Вошла так, как всегда входила в этот дом — уверенно, с порога начав говорить, что яблоки надо собирать, пока не попадали, и что она привезла пирог.
Она осеклась, увидев мои глаза.
— Что-то случилось? — спросила она у Алексея, как будто я была предметом мебели.
— Мама, — сказал он. — Сядь.
— С чего это я буду садиться, Алёша, объясни мне…
— Валентина Михайловна, — сказала я. — Это ваша?
Я положила камеру на стол между нами.
Она посмотрела. Подняла взгляд на меня. И я снова увидела то, что видела у мужа — не удивление.
— Убирала книжную полку, — сказала я. — Решила вытереть пыль. Давно собиралась.
— Это для безопасности, — произнесла Валентина Михайловна после паузы. — Дача стоит пустая, мало ли…
— В спальне? Направленная на кровать?
— Я не помню, куда именно…
— Помните, — сказала я. — И я помню, как вы её ставили. Хотите, покажу запись? Я успела просмотреть последние часы до того, как принести её Алексею.
Это была небольшая ложь. Я не смотрела запись — мне было страшно смотреть. Но что-то мне подсказывало, что Валентина Михайловна этого не знает.
Она поджала губы.
— Я мать, — сказала она наконец. — Я имею право знать, что происходит с моим сыном.
— Вашему сыну тридцать четыре года.
— Это ничего не меняет! Ты пришла в эту семью, ты живёшь в нашем доме, пользуешься нашей дачей, и я имею право…
— Вы не имеете права снимать меня в спальне, — сказала я. — Это не обсуждается. Вы не имеете права знать, что происходит за закрытой дверью между мной и мужем. Это не ваше дело. Это никогда не было вашим делом.
— Катерина, ты не так со мной разговариваешь…
— Я разговариваю с вами именно так, как вы заслужили сегодня.
— Алёша! — она повернулась к сыну. — Ты слышишь, как она со мной говорит?
Алексей молчал. Смотрел в стол.
— Алёша, — голос у неё стал другим — мягким, чуть обиженным, тем голосом, который я уже научилась распознавать. — Ну скажи ей. Я же только хотела как лучше. Ты же знаешь.
— Мам, — сказал он тихо. — Это было неправильно.
— Что?
— Камера. Это было неправильно.
Тишина стала другой. Валентина Михайловна смотрела на сына так, словно он сказал что-то на незнакомом языке.
— Ты защищаешь её? — произнесла она наконец. — Меня, свою мать, ты…
— Я не защищаю и не нападаю, — он наконец поднял глаза. — Я говорю, что это было неправильно. Катя права.
Я посмотрела на мужа. Он выглядел так, словно этот короткий разговор стоил ему чего-то важного.
— Значит, вот как, — Валентина Михайловна поднялась. — Значит, баба тебе дороже родной матери.
— Мама, не надо…
— Я всю жизнь на тебя положила! — голос сорвался. — Всю жизнь, Алёшенька! Поднимала одна, без отца, отказывала себе во всём — и теперь ты вот так? Из-за неё?
— Из-за того, что ты сделала, — сказал он. — Не из-за неё.
Я не знала, куда смотреть. Я столько раз представляла что-то похожее на этот разговор — и всегда думала, что почувствую торжество, или облегчение, или хотя бы злость. Вместо этого было только усталость. Огромная, как этот дом, как четыре года в нём.
Валентина Михайловна взяла сумку.
— Ты ещё пожалеешь, — сказала она уже у двери. Я не поняла, кому именно — мне или сыну. Наверное, нам обоим.
Дверь закрылась.
Мы с Алексеем сидели за столом молча. Камера лежала между нами.
— Она всегда так делает, — сказал он наконец. — Когда что-то идёт не так. Говорит, что пожалеешь.
— Я знаю.
— Ты устала от этого.
— Да.
— От неё или от меня?
Я посмотрела на него. Он смотрел в стол — так же, как смотрел весь этот разговор. Не трус, нет. Просто человек, который слишком долго учился жить между двумя сторонами и не уметь выбирать.
— Я устала от того, что ты знал, — сказала я. — Про камеру. Ты знал и молчал. Не потому что хотел следить. А потому что не хотел конфликта.
— Да, — сказал он.
— Это хуже, Лёша. Понимаешь? Если бы ты сам хотел следить — это было бы чудовищно, но это была бы хотя бы твоя позиция. А так — ты просто не захотел разбираться. Тебе было удобнее не знать.
— Я понимаю.
— Я не уверена, что понимаешь.
Он наконец посмотрел на меня.
— Что ты хочешь сделать?
Я подумала. Яблоня за окном всё качалась — август, ветер, обычный вечер.
— Сначала я хочу, чтобы ты отвёз эту камеру матери, — сказала я. — И объяснил ей, что в наш дом — в любой наш дом — она больше не приносит ничего, что снимает. Никогда. И что если что-то подобное повторится, я действительно пойду в полицию. Без предупреждения.
— Хорошо.
— А потом я хочу, чтобы мы с тобой поговорили. По-настоящему. Не про маму — про нас. Про то, почему я три года живу здесь и чувствую себя гостьей. Про то, что ты называешь «беспокойством» там, где я называю «контролем». Про то, что происходит между нами, Лёша. Потому что что-то происходит — иначе зачем ей была нужна эта камера.
Он долго молчал.
— Ты права, — сказал он наконец. — Про всё.
Я не ответила. Взяла камеру со стола и протянула ему — маленький чёрный прямоугольник, два месяца стоявший среди Толстого.
Он взял её, не глядя на меня. Встал. Пошёл к двери.
— Катя, — сказал он, уже в дверях.
— Да?
— Я не думал, что так выйдет. Я правда не думал.
— Я знаю, — сказала я. — В этом и проблема.
Он ушёл. Я осталась одна в кухне, в тишине, в августовском вечере, который пах яблоками и чем-то, что я ещё не умела назвать — может быть, концом чего-то, а может быть, началом.
Я взяла телефон и набрала маму.
— Ма, — сказала я, когда она взяла трубку. — Ты не против, если я приеду на несколько дней? Просто… надо подумать.
— Конечно, — сказала мама. — Я борщ сварю.
Я закрыла глаза.
— Спасибо, — сказала я. — Я завтра.
