— Нина Павловна, а знаете, какое самое плохое слово на свете?
Нина Павловна Соколова как раз ставила на стол третью тарелку с манной кашей и обернулась. Маша Стрельникова сидела прямо, ложку держала в кулаке, как флаг, и смотрела с таким видом, будто сейчас откроет государственную тайну.
— Какое? — спросила Нина Павловна, не торопясь.
— Мурлында.
— Мурлында?
— Ну да. Я сама придумала. Когда всё плохо и противно, это называется «мурлында». Вот когда каша не вкусная, это мурлында. Когда дождь и гулять не пускают, тоже мурлында. Когда Артём дерётся, это вообще полная мурлында.
Нина Павловна поставила четвёртую тарелку. За столом сразу оживились, несколько голов повернулось к Маше. Артём Буров насупился и уставился в свою кашу.
— Я не дерусь, — сказал он в тарелку. — Я толкаюсь. Это разное.
— Это всё равно мурлында, — твёрдо ответила Маша.
Нина Павловна не удержалась и засмеялась. Негромко, уголком рта, как умела смеяться за двадцать восемь лет работы в детском саду: так, чтобы дети видели, что взрослому тоже смешно, но чтобы тихий час всё же состоялся.
— Всё, философы, — сказала она. — Съели кашу, убрали ложки. Потом продолжите.
Маша Стрельникова вздохнула с таким достоинством, что Нина Павловна ещё раз улыбнулась уже в сторону, пока разносила компот.
Мурлында. Надо же.
Она повторила это слово про себя, пока укладывала их на кроватки, пока натягивала одеяла, пока говорила привычное «глазки закрыли, ручки положили». Оно было смешное и точное одновременно. Маше пять лет, а она уже нашла слово, которого в словаре нет, но которое всем понятно. Вот это каша, которую никто не хочет, это мурлында. Вот это когда сидишь и ждёшь чего-то неприятного, и знаешь, что оно придёт, это тоже мурлында. И ещё много чего.
Тихий час в группе «Ромашка» занял своё законное место. За окном плыли низкие сентябрьские облака. Нина Павловна прошла к своему столу у окна, опустилась на стул и немного посидела, глядя, как облака тянутся над крышами. Плечи у неё немного ныли, правое больше левого, это с тех пор как три года назад потянула что-то на огороде у сестры. У Тамары, само собой. Помогала копать картошку, а надо было отказаться. Надо было.
Но об этом она думать не стала. Она потянулась за журналом посещаемости и начала заполнять пустые клетки аккуратным почерком, которому её учили ещё в педучилище.
День шёл своим ходом. После тихого часа были занятия по лепке, где Артём Буров слепил что-то неопределённое и сказал, что это танк, а Маша Стрельникова слепила ёжика с иголками из спичек и получила похвалу. Потом был полдник с печеньем, потом родители начали забирать детей одного за другим, и Нина Павловна стояла у двери и говорила каждой маме и каждой бабушке про день, про настроение, про то, что Артём всё-таки толкается, надо поговорить. К шести часам группа опустела.
Нина Павловна переоделась в раздевалке, намотала на шею тёплый шарф в серую клетку, застегнула пуговицы пальто снизу вверх, как привыкла. Попрощалась с напарницей Людой, которая оставалась до вечера. Вышла на улицу.
Сентябрь уже взялся за своё. Воздух был сырой, пах прелью и чуть-чуть дымом, откуда-то с частного сектора. Листья на тополях начали желтеть с краёв, но ещё держались. Нина Павловна шла по знакомым улицам и думала ни о чём конкретном: о том, что надо купить хлеб и кефир, о том, что в пятницу педсовет и надо дописать отчёт, о том, что батарея на кухне опять стала тёплой еле-еле, а значит, скоро придётся звонить в ЖЭК и объяснять им очевидное.
Дом её был пятиэтажной хрущёвкой на улице Лесной, не очень удачное название для улицы без единого дерева крупнее рябины, но так уж вышло. Нина Павловна жила на третьем этаже, квартира двухкомнатная, одна комната спальня, другая совмещала в себе гостиную, столовую и то, что она про себя называла «мой угол»: там стояло кресло, торшер, шкафчик с книгами и корзинка с вязанием.
Она поднялась по лестнице, привычно обходя вторую ступеньку, которая скрипела особенно громко, достала ключи.
На площадке было темно, лампочку на третьем не меняли уже третью неделю, хотя она сама написала в чат дома два раза. Она нашла замок на ощупь, повернула ключ.
В квартире пахло уютом. Это был её собственный запах жилья: немного лаванды от мешочков в бельевом шкафу, немного старой книги, немного кофе. Она повесила пальто, поставила чайник, переобулась в тапки, которые купила в прошлом году: серые, с мягкой подошвой, очень удобные. Достала из холодильника остатки вчерашнего супа, поставила разогреваться.
Чайник ещё не закипел, когда в дверь позвонили.
Нина Павловна замерла на секунду у плиты. Она не ждала никого. Подруга Галя обычно предупреждала. Соседка с четвёртого этажа, Зинаида Николаевна, в такое время не ходила. Из ЖЭКа в восемь вечера не приходят.
Она пошла к двери, поправила на ходу воротник домашней кофты.
За дверью стояли двое.
Тамара, младшая сестра, пятидесяти двух лет, в бежевой куртке с капюшоном, с сумкой через плечо и с таким лицом, каким смотрят, когда уже внутренне начали разговор, который ещё не произошёл. За ней, чуть позади, Виктор, муж Тамары, круглолицый, в тёмной куртке, с руками в карманах. Виктор всегда стоял немного позади.
— О, — сказала Нина Павловна.
— Здравствуй, — сказала Тамара. — Мы мимо проходили.
Мимо. Они жили на другом конце города.
— Заходите, — сказала Нина Павловна и посторонилась.
Тамара вошла первой, огляделась, как всегда оглядывалась, этим быстрым взглядом по углам, который, кажется, проверял, не появилось ли чего нового, незнакомого, что можно было бы потом обсуждать.
— Суп варишь? — сказала она.
— Разогреваю.
— Нам не надо, мы ели. — Тамара уже шла в комнату, не дожидаясь приглашения. — Садись, поговорим.
Виктор разулся молча, повесил куртку, прошёл следом. Нина Павловна выключила под супом огонь, сделала потише чайник, хотя чайник и так уже почти вскипел, и пошла в комнату.
Тамара сидела на диване. Виктор в кресле у окна, то самое, с торшером. Нина Павловна взяла стул от письменного стола и поставила так, чтобы видеть обоих.
— Ну, — сказала она.
— Ну, — повторила Тамара и вздохнула. Вздох был длинный, подготовленный. — Как ты вообще?
— Нормально. Устала немного, день был насыщенный.
— Это да, у тебя работа нервная. Дети же маленькие, это тяжело.
— Я привыкла.
— Ну и хорошо, что привыкла. — Тамара помолчала. Пауза была рабочая, такая, в которую полагалось вставить что-то ответное, но Нина Павловна не вставила. Тогда Тамара продолжила сама: — У нас вот не очень всё.
— Что случилось?
— Да всё понемногу. — Тамара переложила сумку с одного колена на другое. — Витина машина опять сломалась. Карбюратор или что-то там. Он знает, я не разбираюсь. В ремонте сказали, это тысяч двенадцать.
— Двенадцать, — подтвердил Виктор из кресла.
— Двенадцать, — продолжила Тамара. — А у нас сейчас совсем плохо с деньгами. Ну ты знаешь, сезон закончился, Витя в отпуске, зарплаты пока нет. И мне на работе задержали, говорят, в следующую пятницу только. Ну вот так получилось.
Нина Павловна слушала. Она знала этот разговор. Она знала его так хорошо, что могла бы сама произнести следующие несколько фраз вместо Тамары.
— И Антошке в школу нужно сдать за поездку, — добавила Тамара. — За экскурсию. Там две тысячи, и срок в четверг, а то он не поедет, и все его друзья поедут, а он нет. Ну ты понимаешь.
— Понимаю.
— Вот. — Тамара посмотрела прямо. — В общем, Нин, можешь нам одолжить до зарплаты? Нам бы тысяч пятнадцать. Машину починить и Антошкину поездку. Мы отдадим, как только деньги придут, в следующую пятницу.
Нина Павловна посмотрела на Тамару. Потом на Виктора. Виктор изучал угол комнаты над её головой.
В следующую пятницу. Она слышала это уже сколько раз. Три года назад было «до конца месяца», потом было «как только Витя премию получит», потом было «сразу после Нового года». Всего, если прикинуть, Тамара взяла у неё за последние пять лет тысяч семьдесят, может, немного больше. Не отдала ни копейки. Не потому что не могла, наверное. Просто не отдавала, и всё. А Нина Павловна каждый раз ждала и не спрашивала, потому что неудобно спрашивать у родной сестры, потому что у них ребёнок, потому что у неё самой как-то обходится, потому что мало ли что.
Потому что мало ли что. Потому что неудобно. Потому что родная.
В голове у неё всплыло Машино слово.
Мурлында.
Вот это всё, прямо сейчас, это и была мурлында. Этот разговор, этот вздох Тамары, эта сумка на коленях, и Витины руки в карманах, и «мы мимо проходили», и «в следующую пятницу».
Нина Павловна почувствовала что-то странное. Не злость, не обиду. Что-то похожее на то, когда долго ищешь нужное слово, и вдруг оно приходит, и становится легко.
— Нет, — сказала она.
Тамара не сразу поняла.
— Что?
— Нет, — повторила Нина Павловна. Голос у неё был ровный, без дрожи. — Я не дам.
Тамара посмотрела на неё так, будто Нина Павловна вдруг заговорила на другом языке.
— Как нет? Нин, ты что, мы же…
— Я слышала. Пятнадцать тысяч до следующей пятницы. Нет.
— Нина. — Тамара поставила сумку на диван рядом с собой, и в этом движении была какая-то смена позиции, переход в другой режим. — Ты что, не можешь или не хочешь?
— Не хочу.
— Ты не хочешь помочь родной сестре? Антошка не поедет на экскурсию из-за тебя.
— Антошка не поедет на экскурсию из-за того, что вы не отложили деньги заранее.
Тамара открыла рот и закрыла. Потом открыла снова.
— Нина, я не понимаю, что с тобой происходит. Мы всегда помогали друг другу.
— Ты всегда брала у меня деньги и не отдавала. Это не совсем то же самое, что помогать друг другу.
— Ты считаешь? — В голосе Тамары появился новый оттенок. Жёсткий. — Ты ведёшь счёт?
— Нет. Просто говорю, как есть.
— Значит, ты ведёшь счёт. Значит, ты всё это время держала в уме каждую копейку и молчала. Это называется лицемерие, ты знаешь?
Нина Павловна подумала. Виктор по-прежнему смотрел в угол.
— Знаешь, как это называется? — сказала она. — Мурлында.
Тамара замолчала.
— Что?
— Мурлында. Вот это всё: приходить без звонка, придумывать истории про карбюратор, давить на Антошку, называть меня лицемером, когда я говорю «нет». Это мурлында. Мне сегодня одна девочка объяснила это слово. Ей пять лет, и она очень точно его придумала.
Тамара посмотрела на неё долго. Потом встала. Взяла сумку.
— Ты с ума сошла, — сказала она без злобы, почти устало. — Просто с ума сошла. Витя, пойдём.
Виктор встал из кресла с торшером с лёгкостью человека, который давно ждал именно этой команды.
— Нина, — сказал он, и в этом «нина» не было ничего, кроме прощания.
— До свидания, Витя, — сказала она.
Они ушли. Дверь закрылась не хлопком, а как-то обычно. Шаги на лестнице, потом тишина.
Нина Павловна осталась стоять посреди комнаты. Она не знала, сколько простояла, может, минуту, может, три. В голове было что-то похожее на звон после того, как выключают очень громкий звук: не неприятное, но заметное. Пустота.
Потом она пошла на кухню, включила огонь под супом, поставила чашку. Руки у неё не тряслись. Это было неожиданно, что не тряслись.
Суп она съела стоя у плиты, потому что садиться за стол не хотелось. Потом налила кофе, взяла чашку, прошла в комнату и опустилась в своё кресло, то самое, с торшером, которое только что занимал Виктор. Она не стала включать торшер сразу. Сидела в полутьме и смотрела на стену.
Что-то сейчас изменилось. Она не могла точно сформулировать, что именно, но это чувствовалось физически, как меняется давление воздуха перед грозой. Только наоборот, не давление нарастало, а спадало.
Она подумала о деньгах. Тех, что приготовила на этот случай. Она всегда готовила, это было уже автоматически: когда Тамара приходила вот так, без звонка, в конце месяца, значит, деньги нужны, значит, надо иметь. У неё в конверте в книжном шкафу лежали ровно двадцать тысяч. Она отложила их три недели назад, когда почуяла очередной приход. Тамара всегда давала понять заранее, просто другими способами: звонила, спрашивала, как дела, упоминала вскользь про Витину работу и школьные расходы.
Двадцать тысяч теперь оставались у неё.
Нина Павловна допила кофе, встала, подошла к шкафу, вытащила конверт. Пересчитала. Двадцать тысяч, ровно.
Она подержала деньги в руках, потом положила их обратно в конверт, а конверт поставила не в шкаф, а на стол, прямо перед собой. Пусть лежит. Пусть напоминает.
Она долго не могла уснуть. Лежала и смотрела в потолок, где желтоватый свет от уличного фонаря рисовал косой прямоугольник. Думала о Тамаре, о том, что будет теперь. Тамара позвонит маме, это точно. Маме восемьдесят один год, она живёт в Подмосковье у двоюродной племянницы, и она всегда принимала Тамарину сторону, не со зла, просто так повелось. Значит, будет звонок, будет разговор тяжёлый, и надо будет что-то объяснять.
Но потом Нина Павловна подумала ещё. И поняла, что готова к этому разговору. Что скажет правду, ту самую, которую сказала сегодня вечером, просто другими словами. Не детскими.
И всё равно засыпала она долго.
Утром был обычный рабочий день. Она пришла раньше Люды, переоделась, проветрила группу, расставила стулья. Дети приходили по одному, кто-то заспанный, кто-то уже с историей, которую надо срочно рассказать. Маша Стрельникова пришла третьей, с косичками и с серьёзным видом.
— Нина Павловна, а вы думали про мурлынду?
— Думала, — призналась Нина Павловна.
— И что?
— И всё правильно. Хорошее слово.
Маша кивнула, вполне удовлетворённая, и пошла к игровому уголку.
День шёл. Нина Павловна работала и иногда, в паузах, думала о конверте на столе. О двадцати тысячах, которые теперь были её.
Через день позвонила Тамара. Нина Павловна сидела в учительской и проверяла журнал, когда телефон завибрировал на столе.
— Слушай, — сказала Тамара без приветствия. — Ты вчера вечером сказала мне что-то… странное. Я не сразу поняла.
— Мурлында?
— Вот именно. Что это вообще такое?
— Слово одной девочки из моей группы. Означает всё плохое и неприятное.
Тамара помолчала.
— Ты нас так назвала.
— Не вас. Ситуацию.
— Это разница?
Нина Павловна подумала.
— Для меня да.
Тамара опять помолчала. Потом:
— Нина, ты серьёзно отказываешь? Ты понимаешь, что это семья?
— Понимаю. Именно поэтому я говорю правду, а не делаю вид.
— Ты говоришь, что мы мурлында.
— Я говорю, что то, как вы приходите и просите, это мурлында. Это не вы плохие люди. Это плохая ситуация, которую мы оба допустили.
— Мы оба? Ты сейчас обвиняешь меня?
— Нет. Я в том числе себя имею в виду. Я много лет давала деньги и молчала, когда вы не отдавали. Это была моя ошибка тоже.
Тамара дышала в трубку. Нина Павловна слышала это дыхание и ждала.
— Ладно, — сказала наконец Тамара. — Не хочешь, не надо. Мы разберёмся.
— Хорошо.
— Только не обижайся потом, когда мы не позвоним.
— Не буду, — сказала Нина Павловна.
Тамара отключилась.
Нина Павловна убрала телефон. За окном учительской шёл мелкий дождь. Её коллега Наталья Ивановна, учитель рисования, внесла стопку листов и поставила на соседний стол.
— Всё нормально? — спросила она, не глядя.
— Нормально, — сказала Нина Павловна. — Сестра звонила.
— А-а. — Наталья Ивановна явно поняла что-то по интонации. — Ну бывает.
— Бывает.
Они помолчали. За окном дождь продолжался.
Вечером того же дня, когда Нина Павловна уже собиралась уходить, её окликнул Сергей Михайлович. Сергей Михайлович был заведующим хозяйством в садике, пришёл три года назад после выхода на пенсию с должности инженера, и ему это, судя по всему, нравилось. Он чинил всё, что ломалось, разговаривал с родителями про новые горки для площадки, знал, когда привезут краску и когда наконец заменят плитку в туалете. Ему было шестьдесят два, он был вдовцом, носил синий рабочий жилет поверх свитера и всегда имел при себе карандаш за ухом.
Они были знакомы эти три года, но знакомством таким, каким бывает на работе: перекинуться парой слов в коридоре, поздороваться у кофемашины, иногда обсудить что-нибудь насущное, протёкший кран в раздевалке или сломанную ручку у шкафа. Ничего особенного.
Хотя, если быть честной, он несколько раз смотрел на неё не совсем «по-рабочему». Она это замечала и отвлекалась. Не до того было всегда.
— Нина Павловна, — сказал он. — Подождите секунду.
Она остановилась.
— Вы завтра в субботу заняты?
— Не особенно. А что?
Он потёр лоб, убрал карандаш из-за уха, снова вернул его на место.
— Я хотел спросить. Хотел давно, если честно. Вы не хотите сходить куда-нибудь? Не по работе. Просто так.
Нина Павловна смотрела на него. На синий жилет, на карандаш, на руки, в которых он держал небольшой разводной ключ и явно не знал, куда его деть.
— Куда, например? — спросила она.
— Ну, я не знаю. В кафе можно. Или в парк, если погода будет. Я слышал, там сейчас выставка работает, садовая, с цветами. Вы вроде цветами занимаетесь?
— Откуда вы знаете про цветы?
— Вы как-то рассказывали Наталье Ивановне про герань. Я проходил мимо.
— Я рассказывала про герань?
— Про то, что у вас дома четыре горшка на подоконнике и один не цветёт, и вы не понимаете, почему. Я тогда не сказал, но, скорее всего, мало света. Западное окно?
Нина Павловна посмотрела на него ещё раз.
— Восточное, — сказала она.
— Тогда, может, поливаете немного лишку.
— Может. — Она взяла свою сумку, перевесила на другое плечо. — Хорошо. В субботу можно.
Сергей Михайлович кивнул, и что-то в этом кивке было смешное: он явно не ожидал, что она согласится так легко, и теперь не совсем понимал, что делать с этим согласием.
— Я позвоню? — сказал он.
— Позвоните.
— У вас есть мой номер?
— Нет.
— Да, конечно. — Он полез в карман за телефоном, не нашёл, начал искать в другом кармане, потом в третьем. — Сейчас.
— Я запишу, — сказала Нина Павловна и тоже достала телефон.
Они обменялись номерами прямо у выхода из садика, оба в пальто, он со своим разводным ключом, который так и не нашёл места. Потом попрощались и пошли в разные стороны.
Нина Павловна шла домой и думала не о Тамаре. Это было что-то новое.
В субботу с утра она долго стояла у шкафа с одеждой. Не потому что не знала, что надеть, а потому что хотела надеть то, что нравится ей, а не то, что удобно или привычно. В конце концов она выбрала тёмно-синее платье, которое купила два года назад и надевала два раза, и сверху надела кремовый кардиган крупной вязки, который вязала сама прошлой зимой. Шарф в серую клетку, сапоги с небольшим каблуком.
Она посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Зеркало было небольшое, показывало только от плеч, так что пришлось отступить и чуть наклониться. Нормально. Вполне нормально.
Конверт всё ещё лежал на столе. Двадцать тысяч.
Она взяла его, раскрыла. Достала деньги, пересчитала снова, убрала в кошелёк.
Выставка оказалась в городском ботаническом саду, она никогда там не была, хотя жила в этом городе всю жизнь. Сад был небольшой, но ухоженный, с аллеями под высокими липами и стеклянными теплицами в дальнем конце. Выставка хризантем занимала два павильона и часть открытой площадки. Хризантемы были всех размеров и цветов: белые, жёлтые, лиловые, тёмно-красные, такие тёмные, что почти коричневые. Нина Павловна ходила от стенда к стенду и смотрела.
Сергей Михайлович шёл рядом. Он был в тёмно-синем свитере с воротником, без жилета и без карандаша, и Нина Павловна подумала, что без жилета он выглядит немного иначе. Не лучше и не хуже, просто иначе.
— Вы разбираетесь в хризантемах? — спросила она у большого белого куста.
— Нет, — честно сказал он. — Я в цветах вообще не очень. Но красиво.
— Красиво.
— Вы их выращиваете?
— Нет. У меня больше герань, как вы знаете. И фиалки. Я люблю фиалки, они непростые, капризные, но если угадаешь, то цветут почти всё время.
— Капризные и угадаешь. Это звучит как головоломка.
— Это и есть головоломка. Но приятная.
Они пошли дальше. Потом был буфет на улице, немного неуютный из-за ветра, но там был горячий кофе в бумажных стаканах, и они взяли по стакану и сели за деревянный стол под навесом. Листья с ближних лип летели мимо, иногда один оказывался прямо на столе.
— Вы давно работаете в садике? — спросил Сергей Михайлович.
— Двадцать восемь лет.
— Это долго.
— Очень. Иногда кажется, что я там родилась. — Она улыбнулась. — Но нет, это я шучу. Я правда люблю эту работу. Устаю, но люблю.
— Что любите в ней?
Нина Павловна подумала.
— Вот этот момент, когда ребёнок что-то понимает. Не когда ты объяснила, а когда он сам дошёл. Это видно по лицу, по глазам. Это не описать, в общем.
— Понимаю. — Он покрутил стакан в руках. — У меня что-то похожее было с механикой. Когда дошёл, как работает, например, редуктор. Смешно сравнивать, наверное.
— Почему смешно? — Она посмотрела на него. — Это одно и то же, мне кажется. Когда вещь открывается изнутри.
— Пожалуй.
Они ещё немного помолчали. Ветер принёс запах земли и мокрых листьев. За навесом пробежала рыжая собака, посмотрела на них с интересом и убежала дальше.
— Я слышал, у вас были неприятности недавно, — ск
азал он осторожно.
— Откуда? — удивилась Нина Павловна.
— Наталья Ивановна упомянула. Не специально, просто сказала, что вы что-то переживаете. Я не хотел быть нескромным, просто… Если нужно было поговорить, я был бы рад.
— Вы были бы рады?
— Ну, не рад, что у вас неприятности. — Он поморщился. — Я плохо формулирую. Я имел в виду, что готов был выслушать.
— Ничего особенного, — сказала она. — Просто семейная история. Она закончилась.
— Хорошо закончилась?
— Я не знаю. Правильно закончилась. А это не всегда хорошо.
Он кивнул.
— Это я понимаю.
На обратном пути, когда они шли к остановке, Сергей Михайлович вдруг остановился у витрины. Нина Павловна оглянулась. Там был небольшой магазин товаров для рукоделия, и в витрине стояли мотки пряжи всех цветов.
— Вы же вяжете, да? — сказал он.
— Вяжу.
— Заглянем?
Она зашла и сразу увидела её. Пряжа называлась, судя по бирке, «меринос люкс», была цвета тёмного вишнёвого варенья, с лёгким блеском, плотная на ощупь. Нина Павловна держала моток в руках и знала, что возьмёт. Что давно хотела именно такую, что уже знает, что свяжет: шаль с простым узором, который сама придумала прошлой осенью и записала в блокнот, но так и не начала, потому что пряжи такого качества не было.
Цена была довольно высокая. Ей нужно было шесть мотков.
Она посчитала в уме, кивнула сама себе, пошла к кассе.
— Берёте? — сказал Сергей Михайлович, который стоял сзади и, судя по всему, не очень разбирался, на что смотреть в магазине пряжи, но смотрел всё равно.
— Беру.
— Это для чего?
— Шаль хочу связать. Давно хотела, всё откладывала.
— А почему откладывали?
— Потому что деньги были нужны для других вещей. — Она посмотрела на него. — А теперь не нужны.
Он, кажется, понял, что спрашивать больше не надо, и не стал.
Она купила шесть мотков, ещё один взяла про запас. Семь мотков пряжи цвета тёмного вишнёвого варенья легли в фирменный пакет. Кассирша пожелала приятного вязания. Нина Павловна поблагодарила.
На улице опять пошёл дождь, мелкий и деловитый. Они поехали на автобусе, почти до её остановки. Сергей Михайлович сошёл с ней, они шли до подъезда под его зонтом, который оказался немного великоват для двух человек, зато ни один из них не промок.
— Спасибо за прогулку, — сказала Нина Павловна у подъезда.
— Это я должен благодарить, — сказал он. — Вы согласились.
— Вы удивились, что я согласилась?
— Немного. Вы всегда немного… закрытая. Не плохо, просто в себе.
Она подумала об этом.
— Наверное, да.
— Я хотел спросить давно, но не решался.
— Почему в итоге решились?
Сергей Михайлович посмотрел на неё. В глазах у него было что-то спокойное и немного смешное одновременно.
— Потому что рядом с вами всегда хочется спросить. Вы так смотрите на вещи, что хочется узнать, что вы думаете. Я в коридоре иногда прохожу специально, когда вы разговариваете с кем-нибудь. Слушаю.
— Это странное признание, — сказала она.
— Я знаю.
— Но приятное. — Она взяла пакет с пряжей в другую руку. — Спокойной ночи, Сергей Михайлович.
— Спокойной ночи, Нина Павловна.
Она поднялась к себе, поставила пакет на стол, сняла сапоги, надела тёплые серые тапки. Достала один моток пряжи, раскрутила немного, подержала в руках. Шерсть была мягкая, совсем не колкая. Именно такая.
Конверт был уже пустой. Она убрала его в ящик стола.
Прошло ещё несколько недель. Октябрь начался холодно, с заморозками по ночам, зато в середине месяца снова потеплело, и это тепло было особенное, горьковатое, прощальное. Листья летели уже почти отовсюду.
Тамара написала сообщение через две недели. Просто так, про маму, что мама чувствует себя хорошо и передаёт привет. Нина Павловна ответила, что рада это слышать, и сама передала привет. Больше ничего в этом сообщении не было, ни просьб, ни обид, только привет. Может, так и надо было.
Она не знала, что будет с Тамарой дальше. Закрыла ли та старую дыру как-то иначе, попросила ли у кого-то другого. Антошка, скорее всего, всё-таки поехал на свою экскурсию: они всегда как-то устраивались. Нина Павловна думала об этом без злости и без особой тоски. Просто как о факте.
Шаль продвигалась хорошо. Каждый вечер, после ужина, она садилась в кресло под торшером, включала его, доставала спицы и вязала. Это было то самое состояние, которого она давно не чувствовала: полная тишина в голове, только руки работают и пряжа скользит между пальцами. Узор получался ровным, петли легли правильно. Она вязала час, иногда полтора, потом откладывала и шла спать.
Сергей Михайлович иногда звонил. Не каждый день, через два-три дня. Они разговаривали то о работе, то просто так: он рассказывал, что готовит на выходных, она рассказывала что-нибудь из того, что происходило в группе. Про фиалки они говорили однажды целый час, он честно признался, что узнал про восточные окна и полив и теперь понимает, почему его покойная жена столько с ними возилась. Нина Павловна помолчала и сказала, что фиалки стоят этого. Он согласился.
В начале ноября они снова ходили в кино, потом в недорогой ресторан, где он забыл очки и читал меню, чуть отодвинув от себя. Это было смешно и совершенно не неловко.
Однажды вечером, в конце ноября, он позвонил поздно, уже около десяти. Нина Павловна была в кресле с шалью, торшер горел, за окном шёл снег, первый настоящий, мягкий.
— Я хочу сказать вам кое-что, — сказал он без предисловий.
— Говорите, — сказала она.
— Я думал давно, как это сказать. Нина Павловна, вы мне очень нравитесь. Не как коллега, а как… человек. Я хотел бы, если вы не против, чтобы мы были вместе. По-настоящему.
За окном летел снег. Нина Павловна смотрела на него сквозь стекло. Снег был совершенно серьёзный, без всяких шуток, мягкий и белый.
— Вы имеете в виду предложение? — спросила она.
— Да, — сказал он. — Именно это и имею в виду.
Она помолчала. Руки её держали спицы, пряжа свисала, шаль наполовину готовая лежала на коленях.
— Я не дам вам ответа сегодня, — сказала она.
— Я понимаю.
— Но я подумаю всерьёз. Не отмахнусь.
— Этого достаточно, — сказал он.
Они поговорили ещё немного, о снеге и о том, что завтра надо будет посыпать дорожку у садика, потому что с утра подморозит. Потом попрощались.
Нина Павловна сидела ещё долго. Не вязала, просто сидела и смотрела в окно. Снег шёл ровно, без ветра.
Она думала о том, что ей пятьдесят четыре года. Что она проработала в садике двадцать восемь лет. Что у неё на подоконнике четыре горшка с геранью, одна всё-таки начала цвести, как только она стала поливать меньше. Что у неё есть шаль почти готовая, цвета тёмного вишнёвого варенья, которую она откладывала много лет. Что у неё есть сестра Тамара, и это не изменится, и как-то с этим надо жить. Что есть мама в Подмосковье, которой восемьдесят один год и которая передаёт привет. Что есть Сергей Михайлович с карандашом за ухом и разводным ключом в руках, который прошёл специально мимо, чтобы послушать, как она говорит.
Она не знала, что будет дальше. Это было и немного страшно, и немного хорошо.
Утром в садике она переоделась, выпила кофе в учительской, пошла в группу. Дети уже собирались на занятие по рисованию. Маша Стрельникова сидела за столом и задумчиво смотрела на чистый лист бумаги.
— Нина Павловна, — сказала она.
— Да, Машенька.
— Я решила, что мурлында теперь другое значит.
Нина Павловна поставила на место горшок с краской и обернулась.
— Да?
— Ну да. Я сначала придумала, что это плохое. Но потом подумала. Мурлында, это же красивое слово. Ну, правда же? Мур-лын-да. Мягкое.
— Мягкое, — согласилась Нина Павловна.
— Вот я и решила, что теперь это самое хорошее слово. Самое-самое любимое. Когда мне хорошо и спокойно и всё правильно, я теперь думаю: вот это мурлында.
— И что у тебя сейчас мурлында?
Маша посмотрела на лист бумаги, потом на окно, потом на Нину Павловну.
— Сейчас мурлында, что снег. И что мы будем рисовать. И что вы пришли. — Она взяла кисточку. — А у вас?
Нина Павловна посмотрела на неё. На этот серьёзный пятилетний лоб, на кисточку в маленьком кулаке, на белый лист.
— У меня тоже кое-что мурлында, — сказала она. — Пожалуй.
— Хорошо, — сказала Маша и начала рисовать.
