— Мам, мне пятнадцать тысяч нужно. Нет, лучше двадцать. Долларов, конечно. Я на «Киа Спортейдж» присмотрелся, у шефа такая, а я на старых «Жигулях» позорюсь. Ты же понимаешь, статус. Ты можешь кредит взять, тебе ж на пенсии одобрят. Потом как-нибудь отдам.
Нина Петровна стояла у плиты, выключив газ под давно закипевшим чайником. Она не обернулась. Сорокалетний сын Витя сидел на табурете в её маленькой кухне, барабаня пальцами по столу, застеленному старой клеенкой.
— Витя, — сказала она устало, глядя в окно на серую панельную девятиэтажку напротив. — Нет.
Пауза получилась долгой. За окном по двору шла женщина с собакой, маленький терьер тянул поводок в сторону кустов. Нина Петровна смотрела на них и думала, что чайник надо перекипятить, иначе накипь осядет, и что в магазине кончилось её любимое печенье с кунжутом, и что Витя сейчас начнёт давить, потому что он всегда так делает, когда слышит «нет» с первого раза.
— Что значит «нет»? Мам, ты не поняла. Я не прошу просто так, я говорю про кредит. Тебе оформят, у тебя же пенсия белая, я узнавал. Ставка сейчас нормальная, ну, там, под двадцать процентов, это же терпимо. Я буду платить, ты что, мне не доверяешь?
Она всё-таки обернулась. Посмотрела на сына. Витя был крупный, в отца, широкоплечий, с начинающимся животом, который он прятал под дорогой курткой на молнии. Лицо красное, раздражённое. Он приехал без предупреждения, позвонил уже от подъезда: «Мам, открой, я тут». И вот сидит, барабанит по столу, как будто у него тут дела и он зашёл ненадолго между встречами.
— Я поняла, Витя. Ты хочешь, чтобы я взяла кредит под двадцать процентов на двадцать тысяч долларов, а ты будешь платить. Правильно?
— Ну да, в общем.
— Не правильно. — Она взяла чайник, налила воды в раковину и поставила заново на плиту. — Это неправильно. Во-первых, никто мне такой кредит не одобрит. Во-вторых, даже если бы одобрили, я бы не взяла. В-третьих, ты мне и так должен.
Витя стукнул ладонью по столу, не сильно, но ощутимо, клеёнка дёрнулась.
— Опять ты про это. Я же сказал, я всё верну, просто сейчас момент не тот.
— Момент не тот уже восемь лет, Витя.
Он встал, прошёлся по кухне. Кухня была маленькая, три шага туда, три обратно. Нина Петровна зажгла газ под чайником и привалилась спиной к подоконнику, скрестив руки на груди. Она не злилась. Она была уставшей. Это разные вещи, хотя со стороны, наверное, похоже.
— Мам, ты не понимаешь, как это важно. У меня работа, встречи, клиенты. Я приезжаю к заказчикам на этой колымаге, они смотрят. Ты думаешь, это не влияет? Влияет. Это имидж. Это деньги, в конечном счёте.
— Какие заказчики, Витя?
— Ну, по работе. Я ж менеджер, у меня продажи.
— Ты ездишь к заказчикам на личной машине?
Он замялся на секунду.
— Ну, иногда. Неважно. Важно, что статус, что человека встречают по машине.
— По одёжке встречают. — Нина Петровна посмотрела на его куртку. — Куртка у тебя хорошая. Машина тоже нормальная, если мотор работает.
— Мотор работает, но это «Жигули», мам. Советские «Жигули». Коллеги уже шутить начали.
— Пусть шутят.
Он остановился напротив неё. В его глазах появилось то выражение, которое Нина Петровна знала очень хорошо, с детства почти. Обиженное и одновременно требовательное. Как будто ему должны, и он сейчас докажет это разными способами.
— Мам, ты мне мать или нет?
— Мать.
— Тогда почему ты не хочешь помочь?
— Потому что это не помощь, Витя. Это долг, который я никогда не получу обратно. Как предыдущие долги.
Чайник начал тихонько гудеть. За окном терьер наконец добился своего, и хозяйка стояла, глядя в телефон, пока собака рылась в кустах. Нина Петровна подумала, что надо бы форточку открыть, что-то душно, а потом подумала, что нет, Витя тогда ещё дольше будет сидеть.
— Ладно. — Он сел обратно на табурет, поменял тактику, голос стал тише и как будто задушевнее. — Ладно, мам. Давай ты мне просто объяснишь. Что значит «предыдущие долги»? Ты что, записывала?
— Не записывала. Помню так.
— И что ты помнишь?
Нина Петровна налила кипяток в заварочный чайник, поставила на стол. Достала две кружки. Витя смотрел, как она это делает, и в его взгляде было что-то похожее на снисходительное ожидание. Мол, давай, мама, говори, я послушаю, а потом ты всё равно согласишься, потому что ты же мама.
— Институт. — Она поставила кружку перед ним. — Ты поступил на платное, я договорилась, что тебя переведут на бюджет после первого курса, если сдашь хорошо. Ты не сдал. Я платила четыре года. Тогда это были большие деньги, я ещё работала, брала сверхурочные. Отец уже болел.
— Мам, это же было давно.
— Давно. Дальше. Первая машина. Не советская, нормальная, подержанная, но приличная. Ты сказал, что нужна для работы, дадут хорошую должность. Я дала деньги. Через год машина была разбита, должность ты не получил.
— Я попал в аварию, это не моя вина.
— Ты ехал пьяным, Витя. Давай без этого.
Он открыл рот, закрыл. Сделал большой глоток чаю, поморщился, горячий.
— Дальше, — сказала Нина Петровна. Она говорила ровно, как будто зачитывала список покупок. Без злости, без надрыва. — Ремонт в твоей квартире. Ты взял ипотеку, молодец. Но на ремонт попросил у меня. Я дала, сколько могла. Сказал, что это на время, вернёт через полгода. Это было шесть лет назад.
— У нас с Галей тогда сложный период был.
— Знаю. Дальше. Бизнес. Ты хотел открыть автосервис с Колей Перетягиным.
— Ну, не получилось с бизнесом, бывает.
— Бывает. Только я дала тебе на этот бизнес деньги, которые откладывала на своё лечение. Три года откладывала. На зубы. Ты знал об этом.
Витя поставил кружку. Посмотрел на мать с некоторым раздражением, как будто она сейчас говорила что-то неуместное, неприятное, то, о чём говорить не принято.
— Мам, ну ты же не умирала без зубов.
Нина Петровна посмотрела на него долго, молча.
— Нет. Не умирала. Просто ела то, что могла жевать. Три года.
В кухне стало тихо. За окном прошёл автобус, звякнул на повороте. Витя потёр лоб, вид у него был человека, которого незаслуженно прижали к стенке.
— Мам, я не знал, что всё так серьёзно.
— Я тебе говорила. Ты сказал: «Ма, ерунда, вставишь потом». Потом я ещё три года копила.
— Ну и вставила?
— Вставила. В прошлом году.
— Ну и всё, проблема решилась. — Он развёл руками, как будто сам ситуацию разрешил. — Мам, я понимаю, ты обижена, но давай смотреть вперёд. Мне сейчас реально нужна машина, это не каприз.
— А когда тебе был каприз?
Он не ответил. Встал снова, начал ходить. Нина Петровна сидела спокойно, пила чай. Она понимала, что сейчас будет следующий этап: Витя перейдёт к давлению на жалость. Он всегда шёл по этой дороге, как по рельсам. Сначала требование, потом логические аргументы, потом обида, потом жалость. Иногда ещё добавлял угрозы напоследок, мол, не поможешь, хуже будет. И она обычно где-то на этапе жалости сдавалась. Не потому что верила. Просто уставала держаться.
Но сейчас что-то было иначе. Сама не могла бы объяснить, что именно. Может, потому что она только вернулась. Может, потому что впервые за много лет она хорошо спала. Может, потому что стояла у своей плиты, в своей кухне, и чувствовала, что она здесь хозяйка, а не должница.
— Мам, — сказал Витя, остановившись у окна. Голос у него стал тише, с такой жалостливой интонацией. — Мам, ну ты же понимаешь, мне тяжело. У меня Галя, дети. Сашке в сентябре в школу, надо форму, сборы. Я кручусь, как могу, но всего не хватает. Ты одна, тебе много не надо, пенсия идёт, квартира своя, коммуналка небольшая. Ты же можешь мне помочь, если захочешь. Просто не хочешь.
— Ты только что сказал, что тебе нужна машина, потому что коллеги смеются. А теперь говоришь, что у Сашки нет формы в школу.
Он на секунду смутился.
— Ну, и то и другое.
— Так на что тебе нужны деньги?
— На разное, мам. Жизнь вообще дорогая.
— Да. Дорогая. — Нина Петровна отставила кружку. — Витя, а ты знаешь, сколько у меня пенсия?
— Ну, тысяч двадцать, наверное.
— Восемнадцать с половиной. После коммуналки, лекарств и еды остаётся тысяч шесть, от силы семь. Это если я трачу аккуратно.
Витя пожал плечами.
— Ну, тебе же хватает.
— Хватает. Потому что я живу аккуратно. Не хожу в кафе. Одеваюсь в том, что есть. Не езжу никуда.
— Ну вот.
— Нет, Витя, не «ну вот». Я говорю тебе это не для того, чтобы ты пожалел. Я говорю, чтобы ты понял: я не богатая. У меня нет заначки, которую я от тебя прячу. У меня были сбережения, я их копила несколько лет. Отказывала себе во всём. Ты это знал, потому что я тебе говорила, когда ты просил деньги на бизнес.
— Так они что, все ушли на зубы?
— Нет. Я сделала зубы год назад. А сбережения я потратила по-другому. В марте я поехала в санаторий.
Витя посмотрел на неё с непониманием, как будто она сказала что-то нелогичное.
— Что? Куда?
— В санаторий. Под Тверью. Грязи, физиотерапия, ванны. У меня давно болела спина, я тебе говорила ещё зимой. Ты не помнишь, наверное. Я копила на лечение три года, Витя. Три года, по чуть-чуть. И поехала. На две недели. Одна.
Он смотрел на неё так, как будто она ему что-то украла.
— Сколько это стоило?
— Моё дело.
— Мам, ну ты скажи, это же…
— Это мои деньги, Витя. Которые я заработала. Которые я откладывала. На своё лечение. И я потратила их на своё лечение. — Она говорила всё так же спокойно, без повышения голоса. — Спина у меня теперь болит меньше. Я сплю по ночам. Это важно, когда тебе шестьдесят пять.
Он прошёлся по кухне, потёр затылок.
— Мам, ну подожди. Ты что же, накопила денег и уехала отдыхать, пока я тут… Ты же знала, что мне нужна машина. Я тебе говорил ещё осенью.
— Ты осенью говорил, что тебе нужно пятьсот тысяч рублей на обмен старой машины на новую. Это разные суммы и разные разговоры.
— Но смысл тот же!
— Смысл разный. — Нина Петровна встала, взяла его кружку, долила чаю, поставила обратно. Не потому что хотела его угостить. Просто привычка. — Ты считаешь, что мои деньги это наши деньги. Что я должна согласовывать с тобой, куда трачу. Что если я накопила, то первым делом должна предложить тебе. Я правильно понимаю?
Витя молчал.
— Витя, я спрашиваю. Правильно понимаю?
— Ну, мать и сын, это же семья. Семья помогает друг другу.
— Семья. — Она кивнула. — Хорошо. Тогда вопрос. В феврале я три недели не вставала, у меня было обострение, спина. Я тебе звонила. Ты приехал?
Тишина.
— Ты сказал, что на работе запарка. Привёз ли ты мне хотя бы продукты? Нет. Мне помогала Тамара Ивановна с третьего этажа, моя соседка. Восьмидесятилетняя женщина носила мне суп и выгуливала Барсика. Ты помнишь Барсика, Витя? Кота, которого ты мне подарил восемь лет назад котёнком, а потом забыл, что он существует.
— Мам, ну Барсик это кот, при чём тут…
— При том. Я лежала, мне было плохо. Сосед со второго этажа помог вызвать скорую. Не ты. Когда мне ввезли систему и уходили, я лежала одна. Это семья?
Витя смотрел в стол.
— Я не знал, что всё так серьёзно.
— Я тебе говорила. По телефону. Ты сказал: «Мам, ты сильная, справишься, я как освобожусь, заеду». Ты не заехал. Ни тогда, ни потом. Ты приехал сейчас. В мае. Когда тебе нужны деньги.
— Ну, у меня…
— Витя, я не прошу объяснений. — Нина Петровна говорила тихо и очень чётко. — Я просто объясняю тебе, почему слово «семья» в твоих устах звучит не так, как ты думаешь. Семья это не только «мать даёт деньги». Семья это ещё «сын приезжает, когда матери плохо».
За стеной у соседей что-то упало, потом раздался детский голос, и снова стало тихо. Витя долго молчал, глядя в кружку. Потом поднял голову, и Нина Петровна увидела, что он снова переключился. Кончилась жалость, начиналось что-то другое.
— Значит, ты решила потратить деньги на санаторий. — Он говорил уже с холодком. — Понятно. А что ещё?
— Что?
— Ну, ты сказала, что потратила сбережения. Только санаторий?
Нина Петровна помолчала секунду.
— Нет, не только. Я поставила зубы. Это было в прошлом году, но из тех же накоплений. И ещё я купила себе пальто и сапоги. Нормальные, не на рынке.
— Пальто?
— Да. Я двенадцать лет носила одно пальто, Витя. Оно ещё хорошее, но я купила новое. Мне было приятно.
Витя встал медленно. Лицо у него стало нехорошим, каким-то поджатым.
— То есть, на пальто деньги есть. На санаторий есть. А помочь сыну, который в трудной ситуации…
— Ты не в трудной ситуации, Витя. У тебя есть работа, жильё, семья. Тебе нужна новая машина, потому что старая не вписывается в образ. Это не трудная ситуация. Это желание.
— Ты не знаешь, в какой я ситуации!
— Расскажи.
Он снова начал ходить. Три шага туда, три обратно.
— Слушай, ну это уже… Я не понимаю. Всю жизнь ты говорила, что ради меня готова на всё. Что дети это главное. А теперь пальто важнее сына?
— Витя, мне шестьдесят пять лет. Ты взрослый мужчина сорока лет. Я не должна жертвовать своим лечением ради твоей новой машины. Это ненормально. Это не жертвенность, это что-то другое.
— Что? Что другое?
— Я не знаю, как это называется. Но это неправильно. Я поняла это не сразу. Долго шла.
В прихожей вдруг раздался звонок. Резкий, стандартный, как всегда звонит домофон или кнопка на двери. Нина Петровна встала, вышла в прихожую, посмотрела в глазок. За дверью стояла Валентина Николаевна, соседка с той же лестничной клетки, через квартиру. Невысокая, в домашней кофте, с какой-то кастрюлькой в руках.
Нина Петровна открыла дверь.
— Нина, я тут борщ сварила, тебе поставила немного, возьми, пока горячий. Я всё равно одна не съем. — Валентина Николаевна протянула кастрюльку и только тут заметила, что за спиной Нины Петровны стоит кто-то в прихожей. Осеклась. — Ой, у тебя гости?
— Сын приехал. — Нина Петровна взяла кастрюлю. — Заходи, Валя, чаю выпьешь.
— Да нет, я не буду мешать…
— Заходи. — В голосе Нины Петровны было что-то такое, что Валентина Николаевна зашла.
Она прошла на кухню, поздоровалась с Витей. Тот кивнул сухо, с таким видом, что посторонних здесь не ждали. Валентина Николаевна присела на краешек стула, поставила руки на колени. Нина Петровна поставила кастрюлю на плиту, вернулась к столу.
— Мам, может, потом? — сказал Витя, кивнув на соседку.
— Нет, Витя, не потом. Мы говорим сейчас. — Нина Петровна села за стол. — Валя не чужая. Она, если помнишь, носила мне еду в феврале, когда я болела.
Витя покосился на соседку. Валентина Николаевна сидела тихо, смотрела в стол, но Нина Петровна знала, что она всё слышит и всё понимает.
— Мам, это неудобно.
— Мне удобно. — Она посмотрела на сына прямо. — Витя, давай закончим разговор. Я не дам тебе денег на машину. Ни сейчас, ни потом. Не потому что не хочу тебе помочь. А потому что у меня нет этих денег и потому что я не буду брать кредит. Мне шестьдесят пять лет, и я не собираюсь влезать в долги.
— А сбережения?
— Сбережений больше нет. Я их потратила. На себя. И мне не стыдно.
Витя смотрел на неё с выражением человека, которого публично оскорбили.
— Ты не понимаешь, что делаешь.
— Понимаю.
— Я мог бы взять этот кредит сам, но у меня кредитная история… там вопросы. Поэтому и прошу тебя. Думал, ты поймёшь.
— Я поняла. Именно поэтому и говорю нет. Ты хочешь, чтобы я взяла на себя твои финансовые проблемы. Это не помощь сыну, Витя. Это перекладывание на мать того, что не хочешь нести сам.
— Значит, тебе наплевать.
— Нет. Мне не наплевать. Если бы тебе было плохо, если бы случилась настоящая беда, я бы думала, что делать. Но машина это не беда.
Валентина Николаевна тихонько передвинула кружку на столе. Витя посмотрел на неё с раздражением.
— А вы что, тут судья?
Валентина Николаевна подняла голову.
— Я не судья, молодой человек. Я соседка. — Голос у неё был спокойный. — Я просто принесла борщ.
— Ну и идите со своим борщом.
— Витя. — Голос Нины Петровны прозвучал резче, чем она планировала. Потом она выровняла его. — Валентина Николаевна мой гость. Ты так не разговариваешь.
— Гость! — Он засмеялся, нехорошо. — Соседка это гость, а сын значит никто.
— Сын это сын. Но это не значит, что можно грубить людям в моём доме.
Он сел обратно, вид у него был такой, как будто он делает одолжение, что сидит. Помолчал, похрустел пальцами.
— Мам, — он снова переключился на задушевное. — Ты вот говоришь, что я не приезжал, когда ты болела. Ну, каюсь, не приехал, был занят. Но ведь я стараюсь, когда могу. Вот сейчас приехал.
— За деньгами.
— Но я же приехал! — Он чуть не выкрикнул это. — Я вижу тебя, разговариваю, мы сидим, пьём чай. Что тебе ещё надо?
— Ничего, Витя. Мне от тебя сейчас ничего не надо.
Это его остановило. Он смотрел на неё и, кажется, не сразу понял.
— Как ничего?
— Вот так. Ничего. Я не прошу тебя приезжать, не жду звонков, не рассчитываю. Мне было больно привыкать к этому, но я привыкла. — Она говорила ровно, без надрыва. — Я живу свою жизнь. У меня есть Тамара Ивановна, есть Валя, есть подруга Люда, с которой мы ходим в библиотеку по четвергам. У меня есть кот. У меня теперь не болит спина так, как раньше. Я нормально живу, Витя.
— Без сына нормально живёшь?
— Учусь.
Это прозвучало тихо, и именно поэтому прозвучало громко. Валентина Николаевна подняла голову и быстро посмотрела на Нину Петровну, потом опустила глаза.
Витя встал. Теперь у него уже не было ни жалостливого голоса, ни задушевности. Осталось то, что было под всем этим: злость.
— Значит, вот так, — сказал он. — Мать учится жить без сына. Красиво. И деньги тратит на санаторий вместо того, чтобы…
— Вместо того чтобы что, Витя?
— Вместо того чтобы помочь семье!
— Своей семье я помогала тридцать лет, — сказала Нина Петровна. — Пока был жив отец, пока ты рос, пока учился. Я работала, откладывала, отказывала себе. Я не жалуюсь, это была моя жизнь. Но тебе сорок лет. У тебя своя семья. Моя помощь тебе уже давно вышла за разумные рамки, и я это позволяла. Это была моя ошибка.
— Ошибка! — Он повторил это слово с каким-то горьким смехом. — Помочь сыну это ошибка, значит.
— Давать деньги взрослому мужчине, который их не возвращает и не собирается, это ошибка. Да.
Он засунул руки в карманы куртки. Постоял. Нина Петровна видела, как он что-то решает внутри себя. Она знала этот момент. Он сейчас скажет что-нибудь жёсткое, чтобы ей было больно, чтобы она пожалела, чтобы она позвала обратно. Так было раньше. Она уходила в другую комнату и плакала, а потом звонила и говорила: «Ладно, Витя, приезжай, я что-нибудь придумаю».
Но сейчас она сидела за столом, и рядом сидела Валентина Николаевна, и за окном был обычный майский вечер, и Нине Петровне не хотелось плакать. Ей было тяжело. Но это была другая тяжесть, не та, что раньше. Та раньше была как вина. А эта была как усталость после правильно сделанной работы.
— Витя, — сказала она. — Подожди минуту.
Она встала, вышла в прихожую. Открыла ящик в тумбочке, где лежало всякое разное: старые квитанции, пуговицы, запасные ключи от почтового ящика. И ещё один ключ, на простом кольце с маленьким пластиковым медведем, которого Витя привёз ей с какой-то командировки несколько лет назад.
Она вернулась на кухню. Положила ключ на стол перед ним.
— Это мой ключ, — сказала она. — Запасной, который ты взял три года назад, когда помогал мне с холодильником. Помнишь, я просила вернуть потом? Ты забыл.
Витя смотрел на ключ.
— Мам…
— Витя, я не говорю, что ты плохой сын. Я говорю, что ты взрослый человек. Тебе сорок лет, у тебя своя жизнь, своя семья, своя квартира. Ключи от своего дома носи с собой. А мои оставь. Мне так спокойнее.
Тишина получилась такая, что Нина Петровна услышала, как на улице хлопнула дверь машины.
— Ты меня выгоняешь? — спросил Витя. Голос у него стал непривычным. Не злым, не жалостливым. Почти растерянным.
— Нет. Я прошу тебя вернуть ключ. Это разные вещи.
— Это одно и то же.
— Нет, Витя. Одно и то же это было бы, если бы ты пользовался этим ключом, чтобы приходить проведать мать. А ты им не пользовался. За три года ты ни разу не пришёл просто так, без звонка, потому что вспомнил, что у тебя есть мать и она живёт одна.
Валентина Николаевна сидела неподвижно. Нина Петровна была ей благодарна за это молчание, за то, что она просто была рядом и не встревала.
— Так что этот ключ просто лежал в кармане твоей куртки три года. Верни его, пожалуйста.
Витя взял ключ. Повертел в руках. На пластиковом медведе была едва заметная царапина, Нина Петровна раньше не замечала.
— Ты понимаешь, что это значит? — сказал он тихо. — Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?
— Понимаю.
— Ты отказываешься от сына.
— Нет. Я возвращаю себе ключ от своей квартиры.
— Это одно и то же!
— Если для тебя это одно и то же, то я не знаю, что сказать, Витя.
Он стоял и смотрел на неё. В его глазах было что-то такое, что она давно не видела. Не злость, не обида, не расчёт. Что-то похожее на растерянность и даже на испуг. Как будто он только сейчас понял, что что-то происходит всерьёз, что мать не отступит, что этот разговор не закончится так, как заканчивались все предыдущие.
— Ты пожалеешь, — сказал он наконец. Тихо, без крика, и от этого это прозвучало хуже. — Когда я не буду звонить, не буду приезжать, когда внуки не будут знать бабушки, ты вспомнишь этот разговор.
— Возможно.
— И что?
— И ничего, Витя. Возможно, пожалею. Это я переживу.
— Ты мне чужая теперь, да?
Нина Петровна помолчала. Потом сказала:
— Ты мой сын. Это не изменится. Но я не могу жить так, как жила последние годы. Мне нехорошо от этого.
— Это я тебе нехорошо?
— Это то, как мы общаемся. То, что происходит между нами. Это нехорошо. Для нас обоих, думаю.
Витя резко надавил на ключ в кулаке, потом положил его на стол. Не аккуратно, а бросил почти. Медведь на кольце стукнул о клеёнку.
— Ладно. — Он говорил уже жёстко, отрывисто. — Ладно, мам. Ты сделала выбор. Я запомню.
— Хорошо.
— Я не прощу тебе этого.
— Это твоё право.
— Ты думаешь, это нормально? Выгнать сына?
— Витя, ты уходишь сам. Я тебя не гоню. — Нина Петровна встала, взяла ключ, убрала его в карман фартука. — Я прошу тебя только не грубить соседке и закрыть за собой дверь аккуратно.
Он смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом развернулся, вышел с кухни. В прихожей зашуршала куртка. Хлопнула дверь, не громко, но с силой.
Нина Петровна стояла у стола и слышала, как за дверью в коридоре звякнул вызов лифта, потом приехала кабина, потом тишина.
Валентина Николаевна не двигалась с места. Они молчали, наверное, минуту. Потом соседка сказала тихо:
— Нина, ты хочешь, чтобы я ушла?
— Нет, Валя. Посиди.
Нина Петровна вернулась к плите, проверила, хорошо ли стоит кастрюля с борщом. Зажгла газ на самый маленький огонь. Достала из холодильника сметану, поставила на стол.
— Я ему этого не говорила, — сказала она, садясь. — Вслух, в смысле. Что не могу так жить. Думала всегда, но не говорила.
— Тяжело было?
— Да. — Нина Петровна посмотрела на стол. Ключ от квартиры лежал теперь у неё в кармане, она чувствовала его через ткань фартука. Маленький, лёгкий. — Тяжело. Но не так, как я думала.
— Вот оно как, — сказала Валентина Николаевна негромко.
За окном зашумел двор: дети играли в мяч, кто-то звал Артёма, Артём не отзывался. Нина Петровна смотрела в окно. Кот Барсик вошёл на кухню, деловито прошёл к миске, понюхал и посмотрел на хозяйку. Она встала, насыпала ему корм.
— Борщ у тебя хороший, Валь, — сказала она. — Со свёклой?
— Со свёклой. И с фасолью немного.
— Разлей тогда. Я хлеб достану.
Они сидели и ели борщ. Кот ел свой корм. За окном дети играли в мяч. Нина Петровна ела и думала о том, что Витя сейчас едет в своей машине и злится. Что он, может быть, позвонит Гале и расскажет, что мать совсем уже странная. Что Галя, наверное, согласится, потому что она всегда соглашалась с мужем, по крайней мере, при нём. Что потом Витя успокоится и решит, что зря так, и позвонит через месяц как ни в чём не бывало. Или не позвонит. Это было его дело.
Нина Петровна думала об этом и ела борщ. Он был хороший, наваристый, со свёклой и с фасолью. За окном мяч ударился о стену дома, и дети засмеялись.
Она поймала себя на том, что не знает, что будет дальше. Будет ли Витя звонить. Придёт ли на Новый год. Захочет ли что-то изменить. И поняла, что не знает этого, но сидит и ест борщ, и ей не плохо. Пусто немного. Тихо.
Но это была другая тишина, не та, что после ссор, когда сидишь и ждёшь, когда же он позвонит и скажет, что не обижается. Та тишина была тревожной и липкой. А эта была просто тишиной. Обычным майским вечером в маленькой кухне на шестом этаже.
Барсик допел свой корм, пришёл и потёрся об ногу Нины Петровны. Она машинально опустила руку, погладила его по спине.
— Второй порции дать? — спросила Валентина Николаевна.
— Дай. — Нина Петровна протянула тарелку. — Спасибо тебе, Валь.
— За борщ?
— И за борщ тоже.
