— Толь, а Толь. Ты давление мерил сегодня? Таблетку выпил? — Валя заглянула в комнату, вытирая руки о фартук.
— О господи, Валя, отстань ты со своим давлением! — буркнул он, не отрываясь от телефона. — Я на совещание через час. Где моя голубая рубашка, та, что из хлопка? Погладила?
— Так я ж тебе вчера три рубашки погладила, ты сам сказал, что эту в химчистку сдавать надо, там пятно…
— Вечно ты всё перепутаешь! Ничего доверить нельзя. Ладно, давай хоть какую. И покрепче чай сделай, этот твой ромашковый уже в горле стоит.
Валины плечи напряглись, но она промолчала и пошла на кухню.
За окном стоял ноябрь, мокрый и серый. Девятиэтажка напротив была вся в одинаковых тёмных окнах, только в паре мест горел свет. Валентина Сергеевна Кошелева, пятьдесят шесть лет, стояла у плиты и смотрела, как закипает вода в старом чайнике с отбитой эмалью на носике. Чайник она собиралась поменять ещё весной. Не поменяла. Не до того было.
Она насыпала заварку в кружку, крепкую, как он любит, без ромашки, без мяты. Взяла тарелку с бутербродами, которые сделала ещё в шесть утра. Хлеб с маслом и сыром, два кусочка, корочки срезаны, потому что у него с желудком нехорошо. Нарезала помидор, хотя ноябрьские помидоры вкус имели примерно как картон, зато витамины. Поставила всё на поднос и понесла в комнату.
Анатолий Петрович Кошелев, пятьдесят восемь лет, сидел в кресле и смотрел в телефон. Он стал начальником отдела три месяца назад. Раньше был рядовым инженером, как и двадцать лет до этого. А потом Семёнов ушёл на пенсию, и Толю, как старейшего в отделе, поставили вместо него. Новая должность пришла с прибавкой к зарплате в двенадцать тысяч рублей, с отдельным кабинетом и, судя по всему, с совершенно другим взглядом на себя и на жизнь вокруг.
— Поставь сюда, — он кивнул на журнальный столик, не поднимая глаз от экрана.
Валя поставила поднос. Помолчала секунду.
— Толь, ну правда, выпей таблетку. Ты же вчера говорил, что голова болела.
— Я сказал, что голова болела. Сегодня не болит. Всё, иди, мне позвонить надо.
Она вышла. Встала в коридоре у вешалки, где на крючке висело его пальто, её куртка на синтепоне и зонтик с погнутой спицей. Постояла так, глядя в никуда. Потом взяла тряпку и пошла протирать подоконник в кухне, потому что больше не знала, чем себя занять в эту минуту.
Так у них шло уже недели три. С тех пор, как Толя получил повышение и съездил на какой-то корпоративный семинар в Подмосковье, откуда вернулся непохожим на себя. Подтянутым, с новой стрижкой, с каким-то новым выражением лица. Она тогда обрадовалась. Думала, ожил мужик, хорошо. А потом начала замечать разное.
Он стал критиковать еду. Раньше ел что дадут и молчал, а теперь вдруг оказалось, что борщ пересолен, котлеты суховаты, а гречка с тушёнкой — это вообще «еда для студентов, а не для руководителя». Она переспросила, не ослышалась ли, а он посмотрел на неё так, будто она сморозила глупость, и сказал:
— Валя, ну пора уже готовить что-то приличное. Запечённая рыба, салаты нормальные, не этот твой оливье раз в год.
Она готовила запечённую рыбу. И салаты готовила. Он поел молча, и она подумала, что всё в порядке. Но на следующий день он пришёл с работы хмурый и сказал, что у Игоря Владимировича, его нового знакомого с семинара, жена не работает и полностью занимается домом, и при этом «выглядит как человек».
Валя тогда промолчала. Ей было что ответить. Например, что она тоже не работает вот уже четыре года, с тех пор как сократили их бухгалтерию. Что она встаёт в шесть, пока он спит, и ложится позже него. Что она ведёт дом, ходит в поликлинику за его рецептами, стоит в очереди в аптеке за его таблетками от давления и от холестерина, следит, чтобы он их пил, возит его зимнюю резину на шиномонтаж и забирает обратно, потому что он «занят». Она могла бы всё это сказать. Но промолчала, потому что привыкла.
А два дня назад случилось то, после чего молчать стало невозможно.
Он пришёл домой около восьми вечера. Валя как раз снимала с плиты куриный суп, нежирный, на втором бульоне, потому что у него с холестерином нехорошо. Варила часа два. В кухне пахло укропом и морковью.
— Чего так долго? — спросила она, выглядывая из кухни.
— Задержался, — бросил он, скидывая ботинки прямо у порога, не на полку.
— Суп готов. Садись ужинать.
Он зашёл на кухню, посмотрел в кастрюлю. Поморщился.
— Опять куриный.
— Толь, у тебя холестерин, доктор сказал…
— Я знаю, что у меня холестерин. Я не маленький. Просто надоело есть больничную еду дома.
Она разлила суп по тарелкам. Нарезала хлеб. Он сел, поел, встал. Тарелку не отнёс. Пошёл в комнату. Она помыла посуду, вытерла плиту, смахнула со стола хлебные крошки. Потом зашла в комнату сказать, что есть ещё компот, если хочет.
Он сидел в кресле и листал что-то в телефоне. На экране мелькнуло что-то розовое, она не разглядела. Он телефон наклонил.
— Толь, компот будешь?
Он поднял глаза. Посмотрел на неё долго. Так, будто что-то взвешивал.
— Нет, — сказал он. И добавил, помолчав: — Валь, ну посмотри на себя.
Она не сразу поняла.
— Что?
— Я говорю, посмотри на себя. Ты когда последний раз в парикмахерскую ходила? Вон, волосы висят. Халат этот твой клетчатый. Ты прям как бабка деревенская.
В кухне капал кран. Где-то за стеной у соседей работал телевизор, бубнил что-то неразборчивое.
— Толя, — сказала она тихо.
— Что — Толя? Я правду говорю. Мне теперь на корпоративы ходить, на встречи. Люди приходят — жена должна выглядеть, а ты… Ну что за вид.
— Люди приходят? — переспросила она медленно. — Какие люди? Ты за три месяца ни разу домой никого не звал.
— Это потому что стыдно! — он повысил голос, и слово это, «стыдно», упало в тишину тяжело, как камень в воду. — У Коровина жена — посмотреть приятно. Ухоженная женщина. Стильная. А ты… Располнела, ходишь в этом халате, волосы не крашены…
— Анатолий. — Она произнесла его имя полностью, что бывало редко. — Тебе шестьдесят скоро. Мне пятьдесят шесть. Мы немолодые люди.
— Вот именно! — он встал с кресла, будто это было важным аргументом. — Именно поэтому надо за собой следить! Я вон в спортзал записался, хожу. А ты целый день дома сидишь и не можешь даже…
— Целый день дома, — повторила она. Голос у неё был ровный, странно ровный, она и сама удивилась. — Хорошо, Толя. Всё поняла.
Она вышла из комнаты, прикрыла за собой дверь. Встала на кухне. Взяла со стола хлеб, убрала в хлебницу. Выключила свет над плитой. Всё это делала спокойно, как автомат. А внутри что-то сдвинулось. Не сломалось, не рухнуло, а именно сдвинулось, как мебель, которую двигают в комнате, и сначала непривычно, а потом думаешь — надо было давно.
Ночью она не спала. Лежала на своей стороне кровати, смотрела в потолок. Он засопел быстро, как всегда. Она слушала его дыхание и думала.
Думала о том, что последние лет десять она живёт в режиме обслуживания. Встаёт, готовит, стирает, убирает, ходит по аптекам, записывает его к врачам, возит на машине — нет, машины у них нет, они продали три года назад, потому что ему стало трудно с давлением за рулём, так что она возила его на такси, оплачивая с карточки. Следила за его таблетками: от давления «Энап», от холестерина «Розувастатин», весной ещё добавился препарат для суставов, дорогой, почти тысяча за упаковку. Записывала в блокнот, что когда заканчивается, шла в аптеку заранее, чтобы не было перерыва в лечении. Доктор так сказал: перерыв в приёме этих таблеток нежелателен.
И вот теперь он сказал ей, что ей стыдно смотреть. Что она стала как бабка деревенская. Что у Коровина жена лучше.
Валя лежала и думала. И к часу ночи подумала одно простое и очень ясное: хватит.
Не «уйду», не «разведусь», не «скандал устрою». Просто хватит делать то, чего он не замечает и не ценит. Хватит быть ресурсом, которым пользуются как водопроводным краном: открыл, взял воду, закрыл. Пусть теперь сам.
Утром она встала в обычное время, в шесть. Сделала себе чай, свой, ромашковый, который он терпеть не мог. Села за стол с чашкой и с телефоном. Зашла на сайт парикмахерской, той, что в торговом центре у метро, дорогой, куда она никогда не ходила, потому что там от тысячи двухсот за стрижку. Записалась на среду. Потом нашла курсы по скандинавской ходьбе в соседнем парке, бесплатные, по утрам по вторникам и четвергам. Записала себе в телефон.
Когда Толя вышел на кухню в семь, на плите стояла только его кружка для чая. Хлеб в хлебнице, масло в холодильнике. Сам возьмёт.
— А завтрак? — спросил он, оглядевшись.
— Хлеб есть, масло есть, сыр в холодильнике, — сказала Валя, не отрываясь от телефона.
Он постоял. Помолчал. Сам налил чай. Нарезал хлеб. Поел, стоя у холодильника. Ушёл на работу, ничего не сказав.
Она посмотрела, как за ним закрылась дверь, и почувствовала что-то похожее на облегчение.
В ту же среду она пошла в парикмахерскую. Мастер, молодая девушка с выстриженным виском и множеством серёжек в ушах, долго рассматривала её волосы и сказала:
— Давно не красились?
— Года три, — призналась Валя. — Всё как-то не до того было.
— Отрастили хорошо. Давайте сделаем окрашивание, мелирование лёгкое, чтобы без резкой границы. И форму подправим.
Она просидела в кресле два с половиной часа. Смотрела на себя в зеркало, как её голова постепенно меняется. Вышла другой. Не молодой, нет, это было бы неправдой. Но живой. Похожей на себя, только на ту себя, которую она почти забыла.
Потратила три тысячи шестьсот рублей. По дороге домой зашла ещё в магазин и купила себе крем для лица, не тот дешёвый из аптеки, который всегда брала, а нормальный, с пометкой «для зрелой кожи», восемьсот рублей. Стояла у полки и думала, что восемьсот — это много. Потом вспомнила про Коровина жену и купила.
Толя вечером заметил. Посмотрел на её волосы. Ничего не сказал.
Она и не ждала.
На следующей неделе закончились его таблетки от давления. Раньше Валя отслеживала это заранее: смотрела в упаковку, считала, сколько осталось, за три дня до конца шла в аптеку. Сейчас она увидела, что в пачке пусто, и просто отложила пустую упаковку на тумбочку с его стороны. Пусть видит.
Он пришёл с работы, разделся, прошёл мимо тумбочки, не взглянув. Она не напомнила.
На другой день он сам полез в тумбочку за таблеткой и обнаружил пустую пачку.
— Валь! — крикнул из спальни. — Таблетки кончились!
— Я знаю, — отозвалась она с кухни.
— Ну так почему не купила?
— Ты взрослый человек, Толь. Сам можешь сходить.
Пауза. Долгая пауза.
— У меня работа.
— У меня тоже дела.
Каких дел у неё было, она не уточняла. Дела у неё действительно появились: во вторник и четверг ходила на скандинавскую ходьбу в парк, там познакомилась с двумя женщинами примерно своего возраста, Ниной и Раисой. Нина работала в школе завучем и смеялась так громко, что птицы с деревьев улетали. Раиса была тихая, уже вышла на пенсию и растила внуков. Они ходили по парку с палками, разговаривали и дышали воздухом, и это было, как выяснилось, очень приятным делом, о существовании которого Валя как-то не догадывалась раньше.
Таблетки Толя в итоге купил сам. Пришёл из аптеки с видом человека, которому пришлось совершить подвиг. Положил пачку на тумбочку. Ничего не сказал. Она тоже ничего не сказала.
Примерно в эти же дни она позвонила своей подруге Зинаиде Михайловне, Зине, с которой дружила ещё с работы, с того самого бухгалтерского отдела.
— Зинь, ты свободна в субботу?
— А что такое?
— Да пошли куда-нибудь. В кино или просто в кафе посидим.
— Валь, с тобой всё хорошо? — Зина насторожилась: они не ходили в кафе, наверное, года четыре.
— Лучше, чем обычно, — сказала Валя.
В субботу они встретились у метро. Зина посмотрела на её волосы и ахнула:
— Валька, ты что сделала! Хорошо-то как!
— В парикмахерскую сходила.
— Ну наконец-то! Я смотрела на тебя и думала, ну когда уже…
— Когда уже — вот сейчас и есть, — сказала Валя, и они пошли в кафе.
Взяли по латте и по куску торта, уселись у окна. За стеклом шёл первый настоящий снег, крупный и мягкий, ложился на тротуар и сразу таял.
— Ну рассказывай, — сказала Зина.
И Валя рассказала. Про повышение Толи, про семинар, про новую его манеру держаться. Про борщ, который пересолен, и про Коровина жену. Про «посмотри на себя» и «стыдно». Говорила ровно, без слёз, с какой-то отстранённостью, будто пересказывала чужую историю.
Зина слушала, слегка наклонив голову, помешивала кофе.
— И что ты решила?
— Я ничего такого не решила, — сказала Валя. — Я просто перестала делать то, что он не ценит. Понимаешь? Не назло. Просто незачем.
— Незачем, — повторила Зина медленно. — Понимаю. — Она помолчала. — Ты правильно делаешь.
— Я не знаю, правильно или нет. Просто иначе уже не могу.
Зина кивнула. Взяла вилкой кусочек торта.
— Слушай, а он заметил вообще?
— Что я перестала бегать за его таблетками? Заметил. Что я больше не глажу ему рубашки каждый день? Тоже заметил. Вчера сам достал из шкафа мятую, молча надел и ушёл.
— И что, скандала не было?
— Нет. — Валя чуть пожала плечами. — Он как будто не знает, что сказать. Привык, что я молчу в ответ на всё. А теперь я молчу, но по-другому.
Зина посмотрела на неё внимательно.
— Валь, ты про развод не думаешь?
— Думаю. Но не сейчас. Сначала я хочу понять, кто я вообще такая без этого всего. Без его таблеток, его борща, его рубашек. Сколько лет я вообще себя не видела.
Они ещё посидели, заказали ещё по кофе. Вышли уже в темноте, в снегу. Обнялись у метро. Зина сказала:
— Ты позванивай. И вообще — давай в следующую субботу опять?
— Давай, — согласилась Валя.
Она ехала домой в метро и думала, что последний раз встречалась с Зиной вот так, за столиком, без спешки, просто чтобы поговорить, лет шесть назад. Нет, даже больше. Всё время было некогда, всегда что-то важнее, всегда Толины дела и Толино здоровье и Толин борщ.
Дома он сидел перед телевизором. На кухне стояла грязная кружка и тарелка из-под яичницы, которую он, видимо, пожарил сам. Она прошла в кухню, посмотрела на тарелку. Раньше бы сразу помыла. Сейчас оставила.
— Где была? — спросил он, не повернув головы.
— С Зиной встречалась.
— Долго.
— Да.
Она прошла в ванную умываться. Нанесла на лицо крем, тот, что купила. Посмотрела на себя в зеркало. Ничего страшного там не было: пятьдесят шесть лет, немолодое лицо, но живое. Морщины у глаз, складка у рта. Волосы с мелированием, которое ей шло. Она немолодая женщина, и это нормально.
Декабрь пришёл с настоящими морозами. Валя купила себе тёплые сапоги, нормальные, кожаные, не те дешёвые резиновые, в которых ходила три зимы. Потратила четыре с половиной тысячи и не пожалела ни разу.
В квартире менялось что-то неуловимое. Она продолжала готовить, но уже не специальную диетическую еду только для него. Варила то, что хотела сама: борщ нормальный, с жирным мясом, картошку с курицей, иногда пельмени из пачки, потому что почему бы и нет. Его диетическими котлетками на пару больше не занималась. Ешь что есть, врач тебе всё сказал, вот и следи сам.
Его рубашки теперь стирались вместе со всем остальным бельём, без особого режима и без отдельного отжима. Раньше она стирала его вещи отдельно, чтобы не помялись, чтобы форму держали. Теперь нет.
Он это всё замечал. Молчал. Иногда бросал короткие колкости:
— Опять пельмени?
— Да, пельмени, — говорила она ровно.
— Ты вообще готовить перестала?
— Почему, вот суп вчера был. И жаркое в воскресенье.
Он уходил, недовольный. Но что сказать — не находил. Не мог же он прямо заявить: «Почему ты перестала крутиться вокруг меня?» Это звучало бы слишком откровенно даже для него.
Валя между тем продолжала ходить в парк по вторникам и четвергам. Познакомилась с Ниной поближе, оказалось, что та знает хорошего гинеколога, давно хотела обследоваться, всё откладывала. Записалась. Ещё записалась на бесплатный курс по акварели в библиотеке по средам. Не потому что всегда мечтала рисовать, а просто потому что почему нет. Два часа в среду, когда никуда не надо бежать и ни о чём не надо думать, кроме вот этого листа и этой кисточки.
В середине декабря Анатолий стал задерживаться после работы. Раньше это значило бы для неё тревогу, звонки, ужин, который стынет. Теперь она просто ела сама, когда была готова еда, и ложилась когда хотела. Он приходил в девять, в десять. Один раз в половине двенадцатого. Она не спрашивала. Он не объяснял.
О том, что у него кто-то есть, она догадалась не сразу и не через телефон. Просто однажды он пришёл домой и от него пахло незнакомыми духами. Такой запах, резкий, сладковатый, совсем не тот, что бывает от офисного воздуха или от ресторана. Она почувствовала это в прихожей и подумала: вот как.
Странно, но не больно. Она ждала боли и удивилась, что её нет. Было что-то другое: усталое любопытство и ещё что-то, чему она не сразу нашла название, а потом нашла: освобождение от ответственности. Теперь, если он уйдёт, это будет его решение, не её провал.
Она ничего не сказала. Легла спать. Спала хорошо.
Это продолжалось недели три. Он ходил на работу, задерживался, иногда отвечал на звонки, уйдя в ванную. Как-то Валя слышала обрывок разговора через дверь: «…ну я же говорю, Леночка, в субботу…» Леночка. Ладно.
В эти три недели она думала о многом. Думала о том, что прожила с этим человеком тридцать два года, вырастила с ним сына Мишу, который теперь живёт в Екатеринбурге с женой и двумя детьми. Думала о том, что в молодости Толя был другим: весёлым, мог и пошутить, и с Мишкой на рыбалку поехать. Когда именно он стал таким, она не могла назвать точный год. Это шло постепенно, как вода, которая медленно заливает подвал. Сначала незаметно, потом уже не выкачать.
Думала и о себе. О том, что она потратила столько сил на заботу о нём, что совершенно забыла заботиться о себе. Не только внешне. Внутри. Она даже не знала, что ей нравится, что хочется, какая музыка, какие книги, куда бы поехала, если бы поехала. Всё это было заглушено годами борща и таблеток.
Занятия по акварели оказались неожиданно важными. Она сидела в тихом зале библиотеки, и преподавательница, Наталья Борисовна, пятидесяти двух лет, показывала, как делать размывку, как давать цвет. Валя раскрашивала листок с яблоком и думала, что последний раз рисовала в школе, в шестом классе, и что это, оказывается, не так страшно, и что вот этот зелёный с жёлтым перетёк друг в друга красиво.
На одном из занятий, уже в январе, Наталья Борисовна сказала: «Вы знаете, Валентина Сергеевна, у вас очень хорошее чувство цвета. Правда». Просто так, между делом. И это было как-то неожиданно важно, это маленькое замечание от незнакомой почти женщины, потому что Анатолий Кошелев не говорил ей ничего подобного уже очень давно.
В начале января Леночка, судя по всему, пришла к своему финалу. Валя об этом узнала не из признаний мужа, а из того, как он стал выглядеть. Он вернулся к своему обычному расписанию: приходил в семь, садился к телевизору, смотрел новости. Из ванной звонков больше не было. Осунулся немного. Стал покашливать.
Она варила суп, он ел. Проходил мимо, не разговаривая. Один раз сел рядом с ней на кухне, когда она пила чай, и сказал как будто в никуда:
— На улице холодно сегодня.
— Да, — сказала она. — Минус двенадцать обещали.
— Угу.
И ушёл. Вот и весь разговор.
Что там было с Леночкой, Валя узнала позже и случайно. Позвонил общий знакомый, Серёга Павлюченко, и спросил что-то про дачу, а в разговоре мимоходом сказал: «Слышал, Толик твой с какой-то барышней крутился? Да она его быстро бросила, говорят». Валя сказала: «Слышала что-то». Серёга хохотнул и перешёл к даче.
Что именно произошло, она додумала сама. Девица, наверное, думала, что у неё будет обеспеченный начальник, кафешки и рестораны, интересная жизнь. А получила пятидесятивосьмилетнего мужчину с давлением и холестерином, который любит, чтобы ему наливали чай нужной крепости и гладили рубашки. Да ещё и, видимо, ныл про здоровье. Долго такое не выдержишь.
Жалеть его она не жалела. Была в состоянии, похожем на то, когда долго болит зуб, а потом боль отступает, и ты не радуешься, просто чувствуешь отсутствие боли, и это само по себе уже хорошо.
В феврале его здоровье заметно пошатнулось. Всё-таки таблетки он принимал без той системы, которую она выстраивала годами. То забудет, то примет не вовремя. Она видела пачки: они лежали в тумбочке как попало, не в том порядке. Один раз она видела, что он выпил сразу две таблетки, потому что накануне забыл. Она промолчала. Доктор же говорил ему об этом сам, не один раз.
Давление у него поднималось. Он стал бледнее, иногда жаловался на шум в голове. Просыпался ночью. Однажды сказал утром:
— Голова кружится что-то.
— Сходи к врачу, — сказала она.
— Ну вот, запишешь меня?
— Позвони сам в регистратуру. Номер есть на карточке полиса, там же написано.
Он посмотрел на неё. Она спокойно пила чай.
— Я не помню, как там записываться.
— Толь, ты образованный человек. Руководитель отдела. Разберёшься.
Записался в итоге сам. Сходил. Принёс бумажку с назначениями. Новое лекарство, которое надо пить дополнительно к прежним.
— Вот, — положил бумажку на стол.
— Хорошо, — сказала она.
— Купишь?
— Я завтра иду в ту сторону, могу зайти. Деньги давай.
Он слегка опешил. Раньше она покупала сама, из домашних денег, сама следила. Теперь вот так.
Дал деньги. Она купила лекарство, принесла, положила рядом с другими. Не объяснила, не составила расписание на листочке, как раньше делала. Просто положила.
Март принёс оттепель. Снег таял грязными лужами, с крыши капало, во дворе дети гоняли лужи палками. Валя всё чаще выходила гулять просто так, без скандинавских палок, просто пройтись. Купила себе весеннюю куртку, не бесформенную, а нормальную, с поясом, светло-бежевую. Постояла у зеркала в примерочной и подумала, что давно не покупала себе ничего нового просто потому что захотелось.
В марте же к ним приехал Миша с женой Ирой на несколько дней. Миша был рослый, сорокалетний, похожий на отца в молодости, но мягче характером. Ира была хорошая женщина, спокойная. Они привезли банку мёда и коробку конфет.
В первый вечер сели ужинать все вместе. Валя наготовила: картошка запечённая, селёдка под шубой, холодец, который делала по рецепту своей мамы. Толя за столом был тихий, говорил мало. Миша рассказывал про работу, про детей, Ира расспрашивала Валю про её занятия в библиотеке.
— Ты рисуешь, мам? — удивился Миша.
— Учусь. Акварелью.
— Здорово. Покажешь?
Она показала листки, которые принесла с занятий. Яблоко, потом ваза с цветами, потом вид из окна библиотеки. Миша рассматривал серьёзно, Ира говорила, что очень красиво.
— Мам, ты прямо помолодела, честное слово.
— Просто в парикмахерскую наконец сходила, — сказала Валя.
Она заметила, что Миша поглядывает на отца. Толя ел холодец и молчал. Что-то между ними было не так, Миша это явно чувствовал, но расспрашивать при Ире не стал.
На другой день, пока Ира ходила по магазинам, Миша остался дома. Пришёл на кухню, где Валя лепила пельмени.
— Мам. У вас всё нормально?
— А что?
— Ну… Папа какой-то.
— Какой?
— Потухший. Он что, болеет?
— С давлением нехорошо. Ходил к врачу, назначили таблетки. Следит сам, взрослый человек.
Миша помолчал. Взял со стола кусочек теста, помял пальцами.
— Вы не поссорились?
— Нет, — сказала Валя. И это было правдой: они не ссорились. Они просто существовали параллельно в одной квартире.
— Мам, ты скажи, если что-то…
— Миша, всё хорошо. — Она посмотрела на него. — Правда. Со мной всё хорошо.
Он, кажется, ей поверил. Потому что у неё действительно всё было хорошо, вот в чём странность ситуации.
Гости уехали в воскресенье. Квартира опустела, стала тихой. Валя вымыла посуду, убрала стол, вытерла плиту. Толя смотрел телевизор.
Поздно вечером он зашёл на кухню, налил себе воды. Постоял у окна.
— Хорошо Мишка выглядит, — сказал он.
— Да, хорошо, — согласилась Валя.
— И дети у них… — он не договорил.
— Да.
Он допил воду, поставил стакан. Ушёл. Она осталась на кухне, смотрела в темноту за окном, где горели фонари над двором и падал редкий снег, последний в этом году.
Апрель начался с того, что у Анатолия случился гипертонический криз. Не страшный, не скорая, но его прихватило: встал утром, и голова закружилась так, что пришлось сесть прямо в коридоре. Он позвал Валю.
— Валь. Плохо мне что-то.
Она вышла. Посмотрела на него, на то, как он сидит на полу, привалившись к стене. Лицо красное, испарина.
— Давай в комнату, — сказала она.
Помогла встать, довела до кровати. Принесла тонометр. Давление было сто восемьдесят пять на сто десять. Плохо, конечно.
— Выпей свою таблетку, каптоприл, он в тумбочке для таких случаев. Ляг, не вставай. Через полчаса перемерим.
— А ты куда?
— На кухне буду.
Она пошла на кухню, поставила чайник, смотрела, как закипает вода. Слышала, как он там шуршит, ищет таблетку. Ему стало лучше через час: перемерила, сто шестьдесят на девяносто пять. Уже терпимо.
— Полежи сегодня, — сказала она. — Никуда не ходи.
— Я на работу…
— Позвони, скажи, что болен. Никуда ты не пойдёшь.
Он остался дома. Она принесла ему чаю, дала сухарей. Не потому что он попросил. Просто сделала. Есть разница между «не хочу о нём заботиться» и «буду смотреть, как человеку плохо».
Он лежал и смотрел в потолок.
— Валь, — сказал он после долгого молчания.
— Что?
— Я… — Он замолчал. Потом сказал что-то неожиданное: — Я, наверное, веду себя по-дурацки последние месяцы.
Она не ответила сразу. Присела на край кровати.
— Да, Толь, — сказала она спокойно. — По-дурацки.
— Ну… — Он смотрел в потолок. — Повышение это. Как-то в голову ударило. Думал, что всё по-другому должно быть. Что я, значит, добился чего-то.
— Ты и добился. Начальник отдела.
— Ну да. — Пауза. — А ты тут как была, так и… — Он запнулся. — Ну я не то хотел сказать.
— Я понимаю, что ты хотел сказать, — сказала она тихо.
Она встала, забрала кружку. Пошла обратно на кухню. Это не было сценой примирения. Не было ни объятий, ни слёз, ни торжественных слов. Просто он сказал «по-дурацки», и она согласилась, и вот и всё.
Прошёл апрель, пришёл май. Она продолжала ходить в парк и на акварель. Познакомилась с Ниной поближе: оказалось, та ходила в театр каждый месяц, и позвала Валю. Они купили билеты на спектакль в городской драматический, хорошие места, партер. Валя не была в театре лет десять. Сидела и смотрела на сцену, и думала, что это очень хорошо: сидеть вот так, с купленным в буфете апельсиновым соком, и смотреть на живых людей, которые разыгрывают чужие истории.
Ей было пятьдесят шесть лет, и она начинала понимать, что это не конец ничего, а что-то совсем другое.
С Толей они жили в том же режиме параллельного существования. Он уже не критиковал еду, не вспоминал Коровина жену. Иногда разговаривал нормально, спрашивал что-то бытовое. Иногда по вечерам они сидели в одной комнате: он смотрел телевизор, она читала книгу, которую посоветовала Нина. Это было мирно, почти привычно, только с другим качеством: она больше не чувствовала себя обязанной.
Однажды он попросил её заказать ему лекарство через интернет-аптеку, потому что там дешевле.
— Я не умею, — сказала он. — У тебя получится.
— Толь, там всё просто. Набираешь название, добавляешь в корзину, выбираешь аптеку рядом.
— Ну ты же всё равно умеешь лучше.
— Я умею. Но ты тоже научишься.
Он научился. Долго сидел с телефоном, звал её один раз спросить, где нажать. Она объяснила. Он заказал сам.
Она поняла, что это тоже важно: не делать за человека то, что он может сам. Раньше ей казалось, что помогать — значит делать всё. Сейчас она понимала, что это было не помощью, а привычкой заменять собой человека целиком.
В июне стало жарко. Она купила себе новое летнее платье, лёгкое, с цветочным рисунком. Надела и подумала, что выглядит нормально. Не как бабка деревенская. Просто как женщина, которая купила себе красивое платье.
Они отношения в пожилом возрасте выстраивают по-разному, это она понимала. Некоторые пары, которых она знала, жили в открытой войне, некоторые в сладкой дружбе, некоторые в холодном безразличии. У них с Толей получалось что-то четвёртое: не война, не мир, но и не безразличие. Что-то такое, где каждый уже сам по себе, но крышу ещё делят.
Будущее этих отношений она не знала. Иногда думала о Зинином вопросе про развод. Не отметала его, но и не торопилась. Сначала надо разобраться в себе, а потом уже принимать решения.
Лето шло своим чередом. Она ездила к Мише в Екатеринбург на две недели, первый раз за несколько лет ехала одна, без Толи. Он остался дома, сказал, что работа. Она собрала сумку, сшила в подарок внучке вышитую подушку, чему научилась по видео в интернете, и поехала.
Две недели с Мишей и Ирой, с внуками Степой шести лет и Машей четырёх лет были лучшими двумя неделями за долгое время. Гуляла с детьми, варила им кашу, купала Машу, читала им книжки. Это была совсем другая забота, она это чувствовала: не изматывающая, не обязательная, а такая, которую хочется отдавать.
Миша вечерами расспрашивал её: как она, что дома. Она отвечала честно, что живут нормально, но сложно. Он кивал, не лез с советами. Хороший сын вырос, это она знала точно.
Она вернулась домой загорелая и отдохнувшая. Толя встретил её в прихожей, сказал: «Ну приехала». Помог с сумкой. Это было немного.
Август выдался душным. Она поставила в спальне маленький вентилятор, купила себе на рынке арбуз, половину съела сама, половину порезала для него. Он съел, сказал спасибо. Первый раз за долгое время сказал спасибо за еду.
А в сентябре, когда по утрам снова похолодало и за окном шелестели жёлтые тополя, случилось то, к чему она, в общем-то, была готова.
Вечером в пятницу он пришёл домой около восьми. Лицо серое, ходит осторожно. Она сидела на кухне с книгой.
— Валь, — сказал он от порога. — Плохо мне.
— Что случилось?
— Давление, наверное. Голова. И вот тут, — он показал рукой на грудь, — давит что-то.
Она встала. Посмотрела на него внимательно.
— Давно давит?
— С обеда примерно. Думал, пройдёт.
— Таблетку принял?
— Принял, в три часа. Не сильно помогло.
— Сядь.
Он сел на стул у кухонного стола. Она принесла тонометр. Сто девяносто на сто пятнадцать. Хуже, чем в апреле.
— Толя, — сказала она. — Это серьёзно. Тебе нужна скорая.
— Ну зачем скорая, может, ещё таблетку…
— Нет. Сто девяносто, и давление в груди. Это не лечится ещё одной таблеткой. Надо врача.
— Ну ты позвони тогда…
Вот тут она остановилась. Стояла с тонометром в руках и смотрела на него.
Она видела его: серое лицо, испуганные глаза, рука на груди. Она видела человека, которому плохо. И она чувствовала что-то: не равнодушие, нет. Жалость, настоящую, человеческую. Он болен, ему страшно, это правда.
Но она также видела и другое: что весь этот год он смотрел сквозь неё. Что сказал ей слова, которые не смываются. Что она перестала быть для него человеком задолго до того, как она перестала для него стараться.
И она поняла, что сделает и чего не сделает.
— Толя, — сказала она спокойно. — Телефон у тебя есть. Номер скорой ты знаешь.
Он посмотрел на неё непонимающе.
— Что?
— Вызови скорую сам. Набери сто три. Скажи адрес, скажи, что давление и боль в груди. Они приедут.
— Валя… — В его голосе было что-то растерянное, почти детское. — Ты что, не поможешь мне?
— Я помогла: измерила давление и сказала, что нужна скорая. Дальше ты сам.
— Но я…
— Толь. — Она положила тонометр на стол. — Ты сам вызовешь скорую. Ты взрослый человек. Руководитель. Ты справишься.
Она вышла из кухни. Прошла по коридору в комнату. Прикрыла дверь. Не хлопнула, не закрыла на ключ, просто прикрыла.
Из кухни через некоторое время донёсся его голос, тихий, немного дрожащий:
— Алло. Да, скорую. Адрес…
Она налила себе чаю. Ромашкового, потому что любит ромашковый. Взяла кружку, пошла на кухню, тихонько мимо него, который сидел и разговаривал с диспетчером. Он покосился на неё. Она прошла к окну, встала, смотрела в темноту за стеклом.
Двор внизу был пустой. Фонарь над подъездом горел желтовато, освещал мокрый асфальт. Листья с тополей облетели уже почти все, лежали внизу, тёмные от дождя. На скамейке у подъезда никого не было.
Он закончил говорить. Тишина.
— Едут, — сказал он.
— Хорошо, — сказала она.
— Может, ты со мной поедешь, в больницу…
Она обернулась от окна. Посмотрела на него. Серое лицо, рука на груди, испуганные глаза. Ей было жалко его. По-настоящему жалко, не напоказ. Он был немолодой нездоровый человек, которому плохо. В этом не было никакого злорадства, никакого торжества.
— Нет, Толя, — сказала она тихо. — Не поеду. Врачи посмотрят.
— Валя…
— Скорая приедет, они всё сделают. Это их работа.
Она взяла кружку с чаем. Вернулась в комнату, прикрыла дверь. Снова сидела у окна, только теперь видела другое окно, комнатное, и тополь под ним, и далёкие огни многоэтажки напротив. В кухне что-то шуршало. Потом тихо. Потом звук лифта.
Скорая приехала через двадцать минут. Она слышала, как он открыл дверь, как в прихожей затопали чужие ноги, голоса, деловитые и быстрые. Слышала слова: «давление», «кардиограмму», «возможно, в стационар». Он что-то отвечал, голос у него был виноватый, как у школьника.
Потом она услышала:
— Жена дома есть?
И его голос:
— Есть. Но она… не поедет.
Пауза. Потом голос врача, нейтральный:
— Понятно. Ну что ж. Одевайтесь, поедем, посмотрим вас.
Дверь. Лифт. Тишина.
