Мокрый снег лепил к лобовому стеклу. Дворники с хлюпаньем размазывали кашицу по стеклу. Конец февраля — самое тоскливое время: снег уже не зимний, а весна еще не пришла. Катя сидела на пассажирском сиденье и смотрела, как огни встречных машин расплываются в грязных разводах. Рядом за рулем — Олег. Ее муж. Двадцать шесть лет вместе, а она вдруг почувствовала себя так, будто едет с незнакомцем.
— Ну и куда ты меня везешь? — голос прозвучал резче, чем хотелось.
— Говорил же, сюрприз. — Олег даже не повернул головы. Только пальцы сильнее сжали руль.
— Сюрприз в девять вечера, когда завтра на работу? Ты хоть представляешь, сколько дел я не доделала?
— Всегда у тебя дела, — буркнул он.
Катя отвернулась к окну. Город остался позади. За стеклом мелькали черные стволы сосен, мокрые, тяжелые. Из динамиков едва слышно играла музыка — то ли старая забытая мелодия, то ли просто шум, заполнявший тишину.
—
Она любила его когда-то. До дрожи в коленях. А теперь? Теперь она ловила себя на мысли, что разглядывает его лицо и ищет в нем того парня, который носил ее на руках после загса. Не находила. Вместо него — уставший мужик с тяжелым взглядом и привычкой засыпать под телевизор.
Она сама не своя последние месяцы. Дочка в Москве, сын снимает квартиру с друзьями, дом опустел. И вдруг эта пустота стала заполняться чем-то тяжелым. Катя стала замечать, что Олег все чаще задерживается на работе. Что отвечает односложно. Что не смотрит в глаза.
—
А на прошлой неделе она нашла в его куртке чек. Цветочный магазин. Букет на три тысячи. Не ей. Она терпеть не может срезанные цветы, и он это знает. Тогда кому?
—
С тех пор этот вопрос сидел в ней занозой. Она перебирала варианты, прокручивала диалоги, репетировала сцены разборок. И теперь, когда он вывез ее за город, в эту темноту, к озеру, которое она даже не видела, внутри все кипело.
— Приехали, — Олег заглушил мотор.
Она вышла из машины. Сырость ударила в лицо. Впереди угадывался домик — маленький, сруб, из трубы валил дым. Место было красивым, но Катя не хотела этого замечать.
— Это что? — спросила она, кивнув на домик.
— Кемпинг. Я номер снял. Банька там, озеро. Подумал, отдохнем, как раньше.
— Как раньше? — она усмехнулась. — Олег, мы не отдыхали «как раньше» лет пятнадцать. С чего вдруг?
Он вздохнул, полез в багажник, достал пакет. Не ответил. Это ее взбесило окончательно.
Внутри домика было тепло. Пахло деревом и дымом. Стол был накрыт: закуски, салат, что-то еще вкусное. Олег начал возиться с вином. Катя села на лавку, сложила руки на груди.
— Выкладывай, — сказала она.
— Что выкладывать?
— Зачем мы здесь. И зачем ты врешь.
Олег замер с бутылкой в руках. Повернулся медленно. Лицо его вдруг стало жестким.
— Это ты мне скажи, что с тобой творится. Полгода как чужая. Слова доброго не услышишь. Я, может, стараюсь, а ты…
— Стараешься? — Катя вскочила. — Это ты стараешься? А кому цветы покупал на три тысячи, а? Думал, не узнаю?
Тишина повисла такая, что слышно было, как в камине дрова оседают.
— Чек нашел, — не спросил, утвердил Олег. Голос стал тихим, страшным.
— Нашла. И теперь жду, когда ты мне в глаза соврешь, что это для секретарши или для мамы.
Он поставил бутылку. Подошел к ней. Встал вплотную. Катя не отступила, но внутри все сжалось — слишком близко, слишком тихо, слишком тяжело.
— Слушай сюда, — сказал Олег, и каждое слово падало как камень. — Цветы я купил для тебя. К дому хотел привезти. Потом вспомнил: ты же их не любишь, завянут, только расстроишься. Я их соседке отдал, пусть хоть у нее постоят. А чек забыл в кармане. Ты, главное, сразу вывод сделала. Молодец.
Катя опешила. В голове щелкнуло: соседка Люба, та вечно с цветами возится. Правда?
— А почему ты мне сразу не сказал? — голос дрогнул.
— А ты спросила? — он развел руками. — Ты уже полгода не спрашиваешь. Ты только обвиняешь.
Она хотела сказать что-то резкое, но слова застряли в горле. Внутри что-то оборвалось. Неужели она ошиблась?
Олег отошел к окну. Стоял спиной, смотрел в темноту. Катя смотрела на его широкие плечи, на то, как опущены руки, и вдруг поняла: она его сейчас убила. Не ножом — словами.
— А ты… — начала она тихо. — Ты почему молчал? Почему не спросил, что со мной? Я ведь думала… Думала, тебе все равно. Что я тебе больше не нужна.
Он резко обернулся.
— Я разлюбил? Кать, я с этой работы валюсь. Я ради чего? Ради дома, ради нас. А ты ходишь мимо, как привидение. Я боялся спросить. Боялся, что ты скажешь: «хватит, ухожу». И что мне тогда делать?
— Уйти? — она выдохнула. — Я сама думала уйти.
— Вот, — он кивнул, будто только что получил подтверждение худшим страхам. — Вот, значит, как.
— Не как! — она вдруг шагнула к нему. — Я думала, что ты этого хочешь! Что я тебе надоела, что ты ждешь, когда я сама соберу вещи.
— Глупая, — сказал он. И голос его сломался.
Она обняла его за шею, прижалась лбом к его подбородку. Он обхватил ее, прижал к себе, и так они стояли несколько секунд, слыша только, как за окном ветер гуляет по озерному льду.
— Ты дурак! — всхлипнула она в его куртку. — Полгода мучился, я мучилась, а ты просто мог меня обнять и спросить!
— А ты могла сказать, что тебе страшно. Что я нужен. Я, может, тоже не железный.
Она подняла голову, посмотрела в его глаза. В них было что-то такое, чего она давно не видела. Живое. Настоящее. Олег вдруг усмехнулся.
— Я тебе кольцо хотел подарить. Серебряное, как тогда, в молодости. Но теперь боюсь. Вдруг размер не угадаю?
— Опять на мизинец мерил? — вырвалось у нее сквозь слезы.
— А на что мне еще мерить? Ты спала, я тихонько ниткой обмотал.
Вот исправленный вариант:
—
Она засмеялась. Сквозь слезы, с хрипотцой, но это был смех. Настоящий. Села на лавку, потянула его за руку.
—
Если «лавка» в деревенском домике — это нормально. Если хотите убрать, можно заменить на:
—
Она засмеялась. Сквозь слезы, с хрипотцой, но это был смех. Настоящий. Села рядом, потянула его за руку.
— Давай вино, что ли. И кольцо давай. Если размер не угадал — пойдешь менять.
Олег сел рядом. Достал из кармана коробочку. Потрепанную, мягкую, явно долго носил с собой. Катя открыла. Колечко лежало на выцветшем бархате. Простое, с маленьким камушком. Оно светилось в свете камина, будто само по себе.
— Примерь, — сказал он.
Надела. На безымянный палец кольцо село плотно, но свободно. Он смотрел, затаив дыхание.
— Угадал, — выдохнула она.
— Ну, значит, не зря нитку таскал.
Он разлил вино по кружкам. Чокнулись. Пили молча, но тишина была другой — не та, что душила их полгода.
— Ты прости, — сказала она тихо. — Я накрутила себе. Думала, у тебя кто-то есть.
— Глупости, — он обнял ее, притянул к себе. — Куда я от тебя денусь? Двадцать шесть лет уже.
— А если б ушла?
— Я б за тобой пошел. И каждый день цветы носил, хоть ты их и не любишь.
Она ткнулась носом ему в плечо. Пахло привычно — дымом, его духами. И в этом запахе вдруг оказалось все: молодость, любовь, дом. То, что она почти потеряла, потому что боялась спросить.
Вот так бывает. Думаешь, что тебя разлюбили, а человек просто не знает, как подойти. Думаешь, что он врет, а он цветы для тебя покупает. И чек в кармане — не улика, а доказательство того, что он еще помнит, что вы когда-то были молодыми и глупыми.
Они просидели до полуночи. Говорили. О том, как познакомились, как первый раз поссорились, как растили детей. И оба молчали о главном — о том, что чуть не случилось. Боялись сглазить.
А за окном ветер стих. Снег перестал. И в темноте над озером вдруг проступили звезды. Крупные, редкие, чистые. Кате почему-то казалось, что такие бывают только в конце февраля — когда уже не по-зимнему холодно, но небо еще хранит эту прозрачность. И было в них что-то успокаивающее.
