— Что опять не так?
Римма вскинулась, увидев, как муж скривил губы, рассматривая ее новую кофточку:
— На мне всё, как на корове седло? А на ней всё сидело красиво? Ну, конечно, она же королевишна неписаная, любовь всей жизни, она не может быть некрасивой!
— Что ты опять заводишься — Толя оттолкнул от себя чашку с недопитым чаем — разве я тебе сказал что-нибудь?
— Думаешь, не вижу, как ты скривился весь — взвизгнула Римма, с брезгливой ненавистью рассматривая мужа — что бы я не надела, тебе не нравится, начинаешь рожи корчить!
— Не корчил я ничего — устало махнул рукой Толя, и встал из-за стола, — но тебе же не докажешь, тебе главное, скандал на пустом месте закатить.
— Я для тебя пустое место?
Слова Толиком были брошены удачно для Риммы, она вцепилась в них бульдожьей хваткой и стала трепать как разъярённая собака:
— Конечно, я же никто, пустое место, двадцать пять лет была пустым местом — обида перемешанная с ненавистью, закипала как вишнёвое варенье в тесной кастрюльке, выплескивалась пенной жижей, брызгала густой и липкой патокой — зато она раскрасавица, ангел небесный, шалашовка поганая!
— Прекрати — Толик вскочил со стула и попытался выйти из кухни, чтобы уйти в спальню и закрыться как обычно при скандалах. Но жена грудью закрыла ему путь и встала расставив руки по бокам.
— Что, не нравится — голос взвился до потолка, ударился по стенам и стал биться как огромная птица, оглушая и саму Римму — бегать к шалаве нравилось, а слушать правду не нравится?!
— Какая на хрен правда — взорвался уставший от почти ежедневных скандалов Толик — тебе же главное наорать, оскорбить, задеть за больное, а не правду искать!
— Ах, ему видите ли больно — голос Риммы поднялся до уровня взлетающего бомбардировщика по децибелам — а ты хоть раз спросил, не больно ли мне?
— Родители, может хватит уже — дочь вышла из своей комнаты, зажав уши ладонями — надоело слушать одно и то же каждый вечер. Вы как будто с работы домой приходите только лаяться, и обзывать друг друга, больше вам заняться нечем.
Наташа плеснула бензин в пылающую огнем рану Риммы, и адское пламя поднялось до небес, откинув потолок над головой:
— Надоело?
Взвизгнула Римма, обида, боль и унижение перемешались и стали разбрызгивать ядовитые сгустки на всех, кто находится рядом.
— А как мне надоело всё это — голос охрип, горло саднило, мышцы на плечах превратились в стальные канаты и стали рвать новую кофточку, надетую в надежде обратить на себя внимание мужа — вы все живёте, не тужите, а я одна, всё одна…
Жалость к себе при этих словах вырвалась на волю, пробилась слезами и хлынула ручьём по щекам:
— Никому я не нужна, все меня презираете и считаете никчёмной!
Упасть на диванчик и забиться в судорогах было привычным способом показать свои страдания, что Римма и сделала, не забывая наблюдать краем глаза, за реакцией мужа и дочери. Но эти гады использовали момент не для жалости и утешения, Толик рванул в спальню, чтобы отсидеться, а дочь просто закрыла дверь в свою комнату.
— Ааааа — пронеслось по трём подъездам, той, в которой жили Римма с Толиком и прилегающим к ним — не хочу жииииить…
— Опять воюют — понимающе хмыкнули мужики за ужином в соседних квартирах, и прятали взгляд от жен, чтобы и самим не влетело — когда им только надоест?
Жены с подозрением оглядывали своих благоверных, и думали о том, что они бы не стали терпеть измену, и выставили за дверь неверного мужа.
В теории всё легко, сумку в руки и пошёл вон!
А на практике…
А если не уйдет, ведь он прописан, и квартира куплена в долях?
А как жить на одну зарплату с детьми, он же не станет платить алименты, если оставит долю в жильё?
А ещё, самое неприятное и обидное, понимать что он будет счастлив с другой, с той, с разлучницей, будут они жить, и посмеиваться над брошенной женой.
Вот именно этого, Римма и не могла допустить, всё можно пережить, разделить квартиру, заработать на себя и детей, но знать что он сейчас счастлив и любим!? Каждое утро, просыпаясь одной в постели, понимать что они, эти сволочи, вдвоём! Желают доброго утра, чистят зубы, завтракают, расходятся по делам, на прощание поцеловав друг друга.
Не допустит Римма этого, не позволит изменнику стать любимым и счастливым, она сделает всё, чтобы горел в аду ещё при жизни! Не отпустит из семьи, ляжет на пороге, будет цепляться за ноги, выбьет окна сопернице, нет, она убьёт ее, так и сказала Толику.
— Если уйдёшь, то ей не жить, подкараулю, кислотой оболью, по голове чем-нибудь тяжёлым!
Испугался Толик, он за неё испугался, за любовницу, а должен был переживать за жену законную, думать как Римму уберечь от последствий. А он остался, чтобы спасти туууу…
— Ууууу — завыла Римма, катаясь по диванчику — ненавижуууу!
— Мама!
Дочь стояла рядом, и держала за ручки большую сумку:
— Этот ад длится уже два года, я больше не могу с вами, с сумасшедшими жить! Вы разберитесь как-то с тем, что натворили, разводитесь или помиритесь, а я пока поживу у Валерки.
— И ты мать предаешь в самый трудный момент?
Взорвалась Римма, и вскочила на ноги:
— Иди, куда хочешь иди, неблагодарная!
— Мама, ты сошла с ума — дочь обошла ее и выходя в дверь, крикнула разъярённой матери в лицо — если не опомнишься, уйдёт и Вася и отец!
— Пусть уходят, пусть все уходят!
Под руку попала вазочка с полки, она и полетела вслед Наташе и разбилась об дверь, на звук выглянул из своей комнаты, молчавший до сих пор сын Вася в наушниках:
— Совсем крыша поехала — буркнул подросток, и закрылся чтобы мать не могла войти, он знал, что после истерики обязательно попытается поговорить с ним. Обычно говорила, что во всем виноваты отец с этой, а она только пытается спасти семью, поэтому и нервничает, плачет. В первое время сын жалел ее и успокаивал, но время шло, а сценарий таких вечеров не менялся, и Вася решил, что лучше закрыться и вставить в уши наушники. И пересидеть, переждать, закончить школу и уйти из дома, желательно подальше, чтобы не участвовать в этом шабаше, затеянному родителями два года назад.
Он не знал, кого винить в этой ситуации, но именно крики матери портили ему жизнь, поэтому злился он на неё.
Ночью, уставшая рыдать Римма, спала крепко, без снов, она незаметно втянулась в такой режим, когда опустошенная криками душа, не могла ни радоваться, ни огорчаться. Поэтому и отдыхала полноценно, не заморачиваясь ничем, набирала сил для нового, трудового дня, который мог закончиться так же бурно, как и сегодняшний.
Утром Толика встретил завтрак на столе и присмиревшая жена, которая прятала глаза , и суетливо собирала обед для обоих в контейнеры.
— Макаров просил сегодня после работы, помочь перевезти диван к тёще — сказал Толик, одеваясь в прихожей после завтрака — задержусь немного, ты не волнуйся!
— Макаров?
Переспросила Римма, ноздри у жены стали раздуваться, по лицу побежали красные пятна — а может…
Толик выскочил в подъезд, мгновенно вспотев под легкой курткой, Макарову явно предстояло сегодня искать других помощников.
А Толику с Риммой предстояли долгие годы счастливой супружеской жизни, и старость вдвоём, как они и мечтали в молодости.
