— Мам, ты дома?
Витя не поздоровался. Никогда не здоровался — просто начинал говорить, как будто разговор уже шёл и я просто не слышала начало.
Я пила чай, когда позвонил мой сын. Витин голос в трубке был такой, каким он бывал всегда в десятых числах каждого месяца.
— Дома, — сказала я.
— Ну и хорошо. Мы сейчас заедем.
Не спросил — можно ли. Не спросил — удобно ли. Просто заедем, и всё.
Я поставила кружку на сушилку и посмотрела на холодильник. Там было: полпачки масла, три яйца, морковка и остатки вчерашнего супа. Угощать было нечем, но Витя никогда не приезжал угощаться. Он приезжал за другим.
Пенсия у меня восемнадцать тысяч рублей. Плюс надбавка по инвалидности — ещё тысяча с небольшим. Итого девятнадцать. Коммуналка в этом году выросла — пять тысячи двести. Таблетки от давления — семьсот рублей каждый месяц, никуда не денешься. На еду и на всё остальное — тринадцать с небольшим тысяч.
Витя об этом знал. Я ему говорила. Он каждый раз кивал с таким видом, будто слушает, но думает о своём.
Они приехали через сорок минут. Витя, жена его Оксана и Данилка — внук, восемь лет, а серьёзный такой, в очках. Данилка сразу прошёл к окну смотреть на улицу — он всегда так делал, молча, деловито, как маленький инспектор.
Оксана поставила на стол пакет. В пакете был батон и пачка печенья.
— Мы тут мимо проезжали, — сказала она.
Я кивнула. Мимо так мимо. Конечно.
Витя сел на стул — тот, что у стены, отцовский ещё стул, потёртый, но крепкий. Сел, огляделся, как будто проверял, всё ли на месте. Потом вздохнул. Витя вздыхал точно так же, как его отец — с оттяжкой, с чувством, как будто нёс что-то тяжёлое и наконец поставил.
— Мам, тут такое дело.
Данилка у окна обернулся, посмотрел на отца и снова отвернулся.
— Слушаю, — сказала я и поставила чайник.
— Нам надо Данилку в другую школу переводить. Там программа лучше, он способный, сама видишь. Но там с сентября берут взнос на развитие. Добровольный, ну ты понимаешь, как это бывает. Фактически обязательный.
— Сколько? — спросила я.
Оксана стала смотреть в сторону.
— Ну, там в месяц немного. Три тысячи. Но надо сразу за полгода. Восемнадцать тысяч.
Я разлила чай по кружам.
— Витя, у меня всего восемнадцать тысяч пенсия.
— Мам, ну я знаю. Но ты же откладываешь . У тебя есть заначка.
Да есть. Была. Двадцать две тысячи, которые я собирала три года — откладывала по пятьсот, по тысяче, когда получалось. На зубы. У меня три зуба шатаются, врач сказал — надо протез, иначе совсем плохо будет. Протез стоит двадцать пять, я ещё три тысячи не добрала.
— Я копила на зубы, — сказала я.
Витя поморщился. Именно поморщился — как от чего-то неприятного, мелкого, что мешает серьёзному разговору.
— Мам, ну зубы — это потерпит. Данилкино образование важнее.
Данилка у окна стоял не двигаясь. Маленькая спина в клетчатой рубашке.
— Данилка, — сказала я. — Иди чай пить.
Он обернулся. Глаза за стёклами очков — внимательные, всё понимающие. Восемь лет, а смотрит как будто все сорок.
— Не хочу, — сказал он тихо.
— Иди, иди. Печенье вон.
Он подошёл, сел на краешек стула. Взял одно печенье и держал в руках, не ел.
Оксана наконец заговорила — голосом особенным, мягким, который она включала в таких ситуациях:
— Нина Степановна, вы поймите — мы бы сами справились, но сейчас правда тяжело. Витин завод опять задерживает зарплату, уже второй месяц. Ипотека. У Данилки ещё репетитор по математике, без вашей помощи ну никак.
Я смотрела на неё. На новую куртку — светлую, хорошую, таких в нашем магазине не продают, это из торгового центра. На телефон, который лежал на столе экраном вверх — большой, блестящий, явно не старый.
Не сказала ничего. Просто смотрела.
Оксана перехватила взгляд ,чуть порозовела и убрала телефон в сумку.
— Нин Степановна, ну вы подумайте. Не надо сейчас решать.
— Я подумаю, — сказала я.
Они уехали в восемь. Данилка на прощание взял мою руку и подержал секунду — просто так, без слов. Потом отпустил и пошёл к лифту.
Я закрыла дверь и стояла в прихожей.
В прихожей у меня висит зеркало — старое, в деревянной раме, я егопомню с детства, оно ещё у мамы было. Я посмотрела на себя. Семьдесят один год, волосы белые, лицо в морщинах. Но глаза — глаза мои, такие же, как в тридцать.
Я работала бухгалтером. Тридцать шесть лет, сначала на заводе, потом в больнице. Цифры — это моё. Я умею считать.
Вот и посчитала.
Двадцать две тысячи,спрятанные в кружке в шкафчике. Три года экономии — это боль в дёснах, это каша вместо нормальной еды, это отказ от всего лишнего. Двадцать две тысячи — это мои зубы и моя возможность жевать нормально в семьдесят с лишним лет.
И я должна отдать восемнадцать из них — это взнос в школу, где Оксана хочет учить Данилку. Добровольный взнос. В то время как у Оксаны новая куртка и новый телефон.
Задержка выплат на заводе… Может быть. Я не знаю. Но я видела их машину в окно — новую, серебристую. Прошлой весной Витя говорил, что взяли в кредит. Кредит на машину и ипотека — это их выбор. Не мой.Почему я должна за это расплачиваться?
Я прошла на кухню, открыла шкафчик, достала кружку с деньгами. Пересчитала — двадцать две тысячи триста. Поставила обратно.
Потом взяла телефон и позвонила соседке Клавдии Ивановне.
— Клав, ты не помнишь, как называется та поликлиника платная, где Люся зубы делала? Где совсем недорого ?.
— А, на Петрушином переулке которая? — Клавдия Ивановна оживилась, она всегда оживлялась, когда можно было что-то рассказать. — Там хороший доктор, молодой такой, аккуратный. Люся говорила — вежливый очень. Записаться надо заранее, там очередь.
— Запишусь, — сказала я. — Спасибо, Клав.
Витя позвонил через два дня.
— Ну что, мам, надумала?
— Надумала, — сказала я.
Пауза.
— И?
— Я записалась к зубному, Витя. Отложенное откладывать больше не буду.
Тишина была долгой. Я слышала, как он дышит.
— Мам, ты серьёзно.
— Серьёзно.
— То есть ты отказываешь внуку. Родному внуку.
— Я не отказываю внуку. Я отказываю тебе. Данилке я ничего плохого не сделала.
— Это одно и то же!
— Нет, — сказала я. — Не одно. Ты взрослый мужчина с работой и с машиной. Данилкина школа — твоя ответственность. Моя ответственность — мои зубы и моё давление и моя жизнь, которую мне ещё жить.
Витя что-то сказал — я не расслышала, он говорил сквозь зубы. Что-то про эгоизм, про то, какая я мать .
— Витя, — сказала я, — я тебя люблю. Но денег не дам. Спокойной ночи.
И положила трубку.
Первый раз в жизни положила первой.
Руки после этого дрожали минут десять. Я заварила чай и держала кружку двумя руками, пока не прошло.
Клавдия Ивановна зашла на следующее утро — в тапках домашних, с кастрюлькой.
— На вот, борщ сварила. Всё равно одна ем, куда мне столько.
Она поставила кастрюльку на плиту и осмотрела меня с ног до головы — Клавдия Ивановна умела осматривать так, что сразу всё понятно было.
— Что случилось?
— Ничего, — сказала я.
— Нина, я тебя сорок лет знаю….давай рассказывай.
Я налила ей чаю. Села напротив. За окном апрель — слякоть, но уже светло, уже по-весеннему.
—Да что рассказывать ? С Витей, вот поговорили.
— Поняла. — Клавдия Ивановна помолчала. — Опять приезжал за деньгами?
— Опять.
— И?
— Я отказала.
Она посмотрела на меня внимательно. Потом кивнула — медленно, серьёзно.
— Правильно сделала.Ты посмотри как ты живёшь.Хлеб да чай …
— Он говорит — я эгоистка.
— Конечно говорит. Они всегда так говорят, когда перестаёшь давать. Мой Серёжа тоже говорил — когда я перестала с его детьми сидеть каждые выходные. Три года говорил. Потом привык.
Я смотрела в окно. По стеклу стекала вода, на улице шёл дождь.
— Клав, а ты не думала — вдруг правда надо было? Вдруг правда им тяжело?
— Думала, — сказала она просто. — А потом перестала. Потому что тяжело всем. Мне тоже тяжело. Тебе тоже тяжело. Только мы про это не говорим вслух каждый раз, когда нам что-то нужно.
Борщ оказался хорошим. С фасолью, густой, горячий.
Я ела и думала.
К зубному я попала через две недели. Доктор был действительно молодой — лет тридцать пять, наверное, в синих перчатках, говорил спокойно и объяснял каждое движение.
— Давно болит? — спросил он.
— Давно терплю, — сказала я.
Он посмотрел на меня поверх маски. Что-то в его глазах изменилось — не жалость, нет, что-то другое. Понимание, что ли.
— Терпеть не надо, — сказал он. — Это вредно.
— Знаю, — согласилась я. — Теперь знаю.
Протез он сделал хорошо — через три визита, аккуратно. Взял двадцать три тысячи, я ещё удивилась — Клавдия Ивановна говорила двадцать пять, а вышло дешевле. Значит, двести рублей осталось. Я купила на них цветочную рассаду — бархатцы, жёлтые, они не прихотливые.
Высадила в ящик на подоконник.
Витя не звонил полтора месяца.
Потом позвонил Данилка — сам, с планшета.
— Ба, мы в мае в зоопарк идём с классом. Учитель сказал, можно взять одного взрослого. Ты пойдёшь со мной?
Я молчала секунду.
— Пойду, — сказала я. — Конечно пойду.
— Ура! — он помолчал. — Там жирафы есть. Ты жирафов видела когда-нибудь?
— Не видела.
— Они огромные. Я в книжке читал. Шея как три метра.
— Вот и посмотрим.
— Ба, — он снизил голос, как будто говорил что-то важное, секретное. — Ты не обижайся на папу. Он просто переживает всегда. Он вообще-то хороший.
Я зажмурилась на секунду.
— Я знаю, что хороший, — сказала я. — Я же его родила.
Данилка засмеялся — звонко, по-детски.
В зоопарк мы пошли в середине мая. Погода была хорошая — не жаркая, солнечная, с ветерком. Данилка бежал впереди, оборачивался, кричал: — Ба, вон медведь! Ба, смотри — пеликан!
Вечером Витя нас встречал у дома . Долго молчал. Потом сказал — не глядя, в сторону:
— Мам, ты прости. Я перегнул.
Я не ответила сразу. Смотрела, как Данилка разглядывает стаю голубей.
— Ладно, — сказала я наконец.
— Ладно — это простила?
— Это значит — ладно. Разберёмся.
Витя хмыкнул. Что-то в его лице стало чуть мягче.
— Ты зубы сделала?
— Сделала.
— Ну и хорошо, — сказал он тихо. — Надо было давно.
Надо было давно. Да. Только я всё отдавала — то на кредит за Витину машину, на Данилкины учебники, на то и на это. Думала — потерплю. Думала — им нужнее.
Данилка вдруг оглянулся и закричал:
— Ба! Пошли скорей пить чай.У нас же вкусный пирог есть.
Я улыбнулась. Нормально улыбнулась — не через силу, не потому что надо.А просто так. На душе было хорошо.
И потому что зубы больше не болели.
