Вера собирала сумку впопыхах, хотя опаздывать было, в общем-то, некуда. Субботнее утро текло лениво,и на душе было тоскливо. Она слышала, как в ванной возится Паша, муж, как он что-то напевает себе под нос, и от этого его беззаботного мычания внутри разрастался гнев.
— Паш, ты зубы чистить будешь до вечера? — крикнула она, чуть резче, чем собиралась.
Из ванной донёсся шум воды, и через минуту Павел вышел, вытирая полотенцем коротко стриженный затылок. Он посмотрел на жену с привычной полуулыбкой, которая когда-то так её умиляла, а сейчас начинала раздражать.
— Вер, ну чего ты кипишуешь? Успеем. Родители же не на работу нас ждут, а в гости. Расслабься.
Вера промолчала. Она молчала об этом уже полгода, с тех самых пор, как её шестилетний сын Митя остался ночевать у бабушки с дедушкой в их загородном доме, а вернувшись, с восторгом выдал историю, от которой у неё похолодела спина.
— Мам, а бабушка ночью червячком была! — заливался он тогда, сияя глазами. — Она по травке ползала-ползала, а дед её за ноги тащил, и её тошнило! Так смешно!
Вера тогда замерла с чашкой в руке. Паша, сидевший рядом с газетой, кашлянул и уткнулся в новости.
— А ещё, — продолжал Митя, уплетая творожок, — дед с дядей Коляном поцапался. Дед кричал, что Колян — козёл, и стол с шашлыком перевернул. Все бутылки — вдребезги! Бабушка потом ругалась, что стекло в траве долго собирали.
Тогда, полгода назад, Вера впервые заговорила с мужем об этом твёрдо. Не просила, не намекала, а поставила условие: пока её ребёнок у его родителей, никакого алкоголя.
— Паш, я не хочу, чтобы наш сын видел твоих родителей в состоянии, когда они не контролируют себя. Это ненормально.
Павел тогда отмахивался: «Да ладно тебе, ну выпили немного, праздник же был, день города отмечали. Ну, перебрал отец малость, с кем не бывает». Вера настаивала: «А ползанье по траве и рвота — это тоже «малость»? Ты хочешь, чтобы у Мити образ бабушки был связан с тем, как её тошнит?»
Разговор тот кончился ничем. Павел пообещал поговорить с родителями, но Вера знала цену этим обещаниям. И началось её противостояние.
Она не запрещала им видеться совсем — нет, это было бы жестоко. Они были, в сущности, неплохими людьми, эти двое — Галина Петровна и Борис Иванович. Дом содержали в идеальной чистоте, пироги у Галины Петровны выходили такие, что пальчики оближешь, а Борис Иванович мастерил для Мити невероятные деревянные машинки. Проблема была одна, но она перевешивала все пироги и машинки.
Каждые выходные в их уютном доме с резными наличниками начиналось одно и то же. С утра — парк, карусели, кормление уток в пруду. А после обеда, они садились за стол. Сначала «чуть-чуть, для аппетита», под селёдочку. Потом «ну, по одной, за здоровье внучка». А к вечеру голоса становились громче, разговоры бессвязнее, а Борис Иванович начинал искать справедливости то в политике, то в споре с соседом.
Вера придумала систему. Она мягко, но непреклонно, сокращала время визитов. То Мите нужно в кружок по рисованию в субботу, то они всей семьёй едут в торговый центр, то она сама заболела, и ребёнок нужен дома. Павел подыгрывал, хоть и чувствовал себя неловко. Ему не нравились пьяные родительские посиделки, но он вырос в этой атмосфере и считал её хоть и не идеальной, но привычной. «Ну, выпивают люди в выходной, работают же всю неделю», — говорил он.
Ситуация обострилась месяц назад. Вера, чувствуя, что просто так это не рассосётся, решилась на открытый разговор. Она приехала к свекрови в будний день, без Мити, надеясь на женский, спокойный диалог.
— Галина Петровна, — начала она, прихлёбывая чай с мятой, — вы с Борис Иванычем для Мити — самые лучшие бабушка и дедушка. Он вас обожает. И дом у вас чудесный, и воздух чистый. Но есть один момент…
Галина Петровна, статная женщина с красивыми глазами, сразу напряглась. Она всё понимала, Вера это видела.
— Ты про выпивку нашу, Верочка? — перебила она её мягко, но с предупреждением. — Так мы же не каждый день. По праздникам, да по выходным, расслабляемся чуток. Мы ж не алкаши какие-то, мы люди приличные.
— Галина Петровна, я понимаю, что вы люди приличные. Но для Мити выходные — это и есть каждый раз, когда он у вас. И он видит не просто «расслабление». Он видел, как вы… ну, как вам ночью плохо было. И дедушку видел пьяным в стельку, с дракой. Это не та картинка, которую я хочу, чтобы мой ребёнок запоминал.
— Так мы ж на его глазах не пьём! — всплеснула руками свекровь. — Днём мы с ним гуляем, занимаемся. А вечером, когда он спит уже, мы себе позволяем. А что он там ночью подглядывает, так это ж он не должен был!
— Он ребёнок, ему семь лет. Он должен чувствовать себя в безопасности. А когда он видит пьяную бабушку, у него меняются понятия. Даже если ему кажется это смешным.
— Ой, Вер, не нагнетай, — отмахнулась тогда Галина Петровна, но в голосе её появилась обида. — Мы же не последние пьяницы, почему ты нас так не уважаешь? Мы всю жизнь прожили, никого не убили, сына вырастили, а ты нас чуть ли не в чём-то ужасном обвиняешь. Мы ради внука стараемся, а ты нас как алкашей выставляешь.
Разговор тогда закончился ничем. Галина Петровна обиделась. Борис Иванович, узнав об этой беседе от жены, только крякнул и ушёл в гараж. Павлу пересказали версию событий, где Вера предстала злобной мегерой, запрещающей ребёнку видеться с любящими родственниками. Начались трения и в их собственной семье. Павел просил Веру быть помягче, «найти подход». Вера требовала от него мужской позиции.
— Ты их сын! — шипела она на него ночью, чтобы Митя не слышал. — Скажи им: или вы не пьёте, когда у нас Митя, или он к вам не приезжает! Что здесь непонятного?
— Не могу я им так сказать, — мялся Павел. — Они меня вырастили… Я им в глаза смотреть не смогу, если предъявлю такой ультиматум. Они ж обидятся.
— А то, что твой сын будет смотреть на их пьяные рожи — это ничего? Это не обидно? Паш, очнись!
Ссоры эти выматывали обоих, но решения не было. Вера ужесточила контроль. Митя практически перестал бывать у бабушки с дедушкой. Павел придумывал всё новые и новые отмазки: то машина сломалась, то он сам занят, то Митя приболел. Отношения с родителями у него стали натянутыми, они чувствовали ложь и холод, исходящий от невестки.
И вот — прошлая пятница. Вера работала до шести, Павел — до пяти. Они договорились, что сегодня никаких поездок, просто тихий семейный вечер с пиццей и мультиками. Вера, освободившись пораньше, решила зайти в школу сама, сделать сюрприз сыну.
Она подошла к крыльцу начальной школы за пять минут до звонка. Увидела знакомую фигуру охранника, тёплый свет в окнах… и припаркованную у ворот тёмно-синюю «Ладу» Бориса Ивановича. Сердце её ухнуло вниз.
Она медленно подошла. В машине, на переднем сиденье, развалившись, сидел Борис Иванович. Завидев Веру, он вышел, широко улыбаясь.
— А, Верочка! Лёгка на помине! А я за Митей, сюрприз хотим сделать. Галина дома стол накрыла, шашлычок замариновала. Решили, чего вы будете тащиться, мы сами его заберём, устроим ему выходные!
Вера стояла, сжимая в руках зонтик, и чувствовала, как кровь приливает к лицу. Она боролась с желанием закричать, замахать руками, загородить собой дверь школы.
— Борис Иванович, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — мы не договаривались. У Мити планы на выходные.
— Какие планы? — дед крякнул, нахмурив лоб. — Суббота ж завтра. Мы его в воскресенье вечером привезём. Соскучились мы. А вы с Пашкой отдохнёте вдвоём.
В этот момент из дверей школы высыпала галдящая детвора. Митя, в ярко-оранжевой куртке, вылетел одним из первых. Увидев деда, он взвизгнул от радости и бросился к нему:
— Деда! Деда, ты за мной?!
Борис Иванович подхватил внука на руки, подкинул к небу. Митя заливался счастливым смехом. Вера смотрела на эту идиллическую картину и чувствовала себя чудовищем. Она видела, как сияют глаза сына, как он обнимает деда за шею. И она знала, что будет дальше. Она знала, что пока Митя будет есть шашлык, дед с бабкой уже пропустят по первой. Что к вечеру Борис Иванович начнёт заводиться с пол-оборота, вспоминая старые обиды на соседа. А ночью, если не дай Бог, Митя проснётся от шума или выйдет попить, он снова увидит то, чего видеть не должен.
— Деда, а мама с нами едет? — спросил Митя, заметив, наконец, мать.
— Нет, сынок, — выдавила из себя Вера. — Мама сегодня не может. Ты езжай, если хочешь.
— Хочу! Конечно, хочу! Там бабушка курник испекла?
— Испекла, родной, испекла, — закивал дед, усаживая внука в машину.
Он даже не взглянул на Веру. Просто сел за руль, хлопнул дверцей, и синяя «Лада» укатила, оставив Веру стоять на тротуаре под моросящим дождём. Её трясло от бессилия.
Домой она пришла как в тумане. Павел уже был там, резал салат к пицце.
— О, а где Митя? — спросил он, не оборачиваясь.
— Твой отец забрал его из школы, — голос Веры был пустым. — Без спросу. Просто приехал и забрал.
Павел замер с ножом в руке. Медленно обернулся. Его лицо вытянулось.
— Как забрал? Ты ему разрешила?
— А кто бы меня спросил? — вдруг взорвалась Вера. Гнев, копившийся месяцами, выплеснулся наружу. — Они решили! Они, видите ли, сюрприз устроили! Твои родители просто приехали в школу и украли нашего сына, потому что им захотелось! Им плевать на наши планы, плевать на меня, плевать на тебя, плевать на то, что мы договаривались! Им важно только одно — чтобы внук был у них на их пьянках!
— Вер, ну зачем ты так… — попытался успокоить её Павел. — Может, они просто…
— Хватит! — закричала она. — Хватит их оправдывать! Ты их сын, так будь им! Скажи им, что так нельзя! Что они перешли все границы! Или ты сейчас же едешь туда и привозишь Митю домой, или… я не знаю, что я сделаю! Я сама поеду и устрою там такой скандал, что они вовек не забудут!
Павел побледнел. Он видел жену в гневе, но такой ещё никогда.
— Ладно, — сказал он, бросая нож на доску. — Ладно, я поеду. Поговорю.
— Не поговоришь! — Вера схватила его за руку. — Я с тобой. Я хочу это слышать. Хочу видеть их лица, когда ты им это скажешь. Хватит прятаться за моей спиной или за отмазками. Пора взрослеть, Паша.
Они ехали молча. Вера сидела, вцепившись в ремень безопасности, и смотрела на дорогу. Павел нервно барабанил пальцами по рулю. Машина нырнула в дачный посёлок, проехала мимо аккуратных домиков и остановилась у знакомого забора с резными воротами.
Из дома доносилась музыка — какой-то старый русский шансон. Пахло дымом и жареным мясом. Вера толкнула калитку, прошла по дорожке мимо цветущих флоксов и поднялась на крыльцо. Павел плёлся сзади.
Дверь была не заперта. Она вошла в дом. Галина Петровна что-то напевала на кухне, звякала посудой.
Вера прошла на кухню. Картина маслом: стол ломился от еды, в центре возвышалась гора шашлыка, стояли соленья, зелень, и, конечно, початая бутылка водки. Галина Петровна, раскрасневшаяся, с влажными глазами, колдовала у плиты. Увидев невестку, она натянуто улыбнулась.
— О, Верочка, Пашенька! А мы вас не ждали!
— Где Митя? — переспросила Вера. Ей вдруг стало очень спокойно. Такое холодное спокойствие.
— Так во дворе, с дедом, — махнула рукой свекровь. — Они там беседку красят.
В это время в кухню вошёл Борис Иванович, а за ним, вбежал Митя, перепачканный зелёной краской, счастливый.
— Мама! Папа! А мы беседку красим! Смотри, как я испачкался! — Он выставил вперёд измазанные ладошки.
— Молодец, сынок, — тихо сказала Вера. — Иди, помой руки, пожалуйста. Нам скоро домой.
— Почему домой? — удивился Митя. — Мы же ещё не ночевали!
— Мы поговорим, сынок, иди пока.
Митя, почувствовав неладное, послушно вышел. Галина Петровна перестала звенеть половником. Борис Иванович нахмурился.
— В чём дело, Вера? — спросил он басом. — Ребёнок только приехал, мы ему рады, а ты его сразу забирать?
— Дело в том, Борис Иванович, — начала Вера, чеканя каждое слово, — что вы увезли моего ребёнка из школы без моего ведома и согласия. Это называется похищение. Я могла бы вызвать полицию.
— Чего? — опешил дед. — Какое похищение? Я его дед!
— Для полиции вы просто посторонний человек, если у вас нет доверенности от родителей. Но дело даже не в этом. Дело в том, что мы с Пашей устали от вашего неуважения. Мы просили вас об одном: не пить при Мите. Это единственное условие. Что я вижу? — она кивнула на стол с бутылками. — Вы уже начали. Вы не в силах провести одни выходные без алкоголя, чтобы ваш внук был рядом? Вы не можете ради него просто попить чай?
Галина Петровна всплеснула руками.
— Верочка, ну что ты опять начинаешь? Мы только по чуть-чуть, под шашлычок! Митя же во дворе был, он ничего не видел!
— А ночью? — в голосе Веры зазвенели слёзы, которые она сдерживала. — Что будет ночью, Галина Петровна? Когда вы напьётесь так, что снова будете ползать по траве? Или когда Борис Иванович пойдёт искать правды у соседей и перевернёт стол? Митя увидит! Он всегда видит! И вы хотите, чтобы я делала вид, что это нормально?
— Ты оскорбляешь нас! — Борис Иванович стукнул кулаком по столу, бутылка подпрыгнула. — Мы не пьяницы! Мы работаем, мы дом содержим, мы внука любим! А ты приходишь и полицией пугаешь! Как ты смеешь?
— Я смею, потому что я его мать! — Вера повысила голос. — И моя обязанность — защищать его от всего, что может ему навредить. В том числе и от вида пьяных бабушки с дедушкой!
— Паша! — взмолилась Галина Петровна, обращаясь к сыну. — Скажи ей! Скажи, чтобы она успокоилась! Разве так можно с родителями?
Павел стоял, вжав голову в плечи. Он переводил взгляд с матери на отца, с отца на жену. Он был в центре этого урагана, и ему хотелось провалиться сквозь землю.
— Мам, пап… — начал он неуверенно. — Ну, правда… ну могли бы и не пить сегодня. Мы же договаривались…
— Ты что, не мужик?! — взревел Борис Иванович, поворачиваясь к сыну. — Ты под каблук к ней залез? Она командует, а ты молчишь? Ты нас предаёшь?
— Не смейте так говорить о моей жене! — вдруг выкрикнул Павел. Глаза его тоже загорелись. — Она моя жена и мать моего сына! И она права! Я сам с детства помню ваши пьяные выходные! Помню, как ты, папа, гонялся за мной с ремнём, потому что тебе водка в голову ударила! Помню, как мама падала лицом в салат! Я не хочу, чтобы мой сын это видел! Слышите? Не хочу!
В комнате наступила мёртвая тишина. Галина Петровна ахнула и схватилась за сердце. Борис Иванович побагровел так, что, казалось, ещё мгновение — и его хватит удар.
— Ты… ты… — задохнулся он от ярости. — Пошёл вон из моего дома! Чтобы духу вашего здесь не было! И внука не смейте привозить! Сами справляйтесь! Мы вам не нужны, так и не надо!
— Паша, сыночек, как ты мог… — прошептала Галина Петровна, и слёзы потекли по её щекам, смывая остатки хмельного румянца.
В этот момент в дверях кухни появился Митя. Он стоял с чистыми руками и смотрел на всех огромными испуганными глазами.
— Мам… — позвал он тихо. — А почему дедушка кричит? Мы поедем домой?
Вера подошла к сыну, взяла его за руку.
— Да, мой хороший. Мы едем домой прямо сейчас.
Она развернулась и, не прощаясь, пошла к выходу. Павел, бросив последний растерянный взгляд на родителей, двинулся за ней.
Они сели в машину. Вера пристегнула Митю на заднем сиденье, села вперёд. Павел долго не мог завести мотор — руки тряслись. Наконец, машина тронулась.
Всю обратную дорогу ехали молча. Митя, уставший от эмоций и свежего воздуха, задремал на заднем сиденье. Павел смотрел на дорогу, Вера — в боковое окно на проплывающие мимо тёмные поля. Гнев потихоньку отпускал её, оставляя после себя опустошающую усталость.
Дома, уложив Митю, они вышли на кухню. Пицца так и осталась лежать на столе нетронутой. Павел сел на табурет, обхватил голову руками.
— Всё, — глухо сказал он. — Я их потерял.
Вера подошла к нему, положила руку на плечо.
— Ты не потерял их. Ты просто сказал им правду. Ту, которую они не хотели слышать. Может, это и к лучшему. Может, они задумаются.
— А если нет? — он поднял на неё глаза, полные боли. — Если они так и будут дуться? Если Митя вырастет без бабушки и дедушки?
— Паш, — Вера вздохнула, — я не знаю. Но я знаю точно, что я не хочу, чтобы он рос так, как рос ты. С этим чувством стыда и страха по выходным. Это неправильно. И если выбор стоит между тем, чтобы он их вообще не видел, и тем, чтобы он видел их пьяными, я выберу первое. Прости.
Павел долго молчал. Потом кивнул, словно соглашаясь сам с собой.
— Я завтра позвоню отцу, — сказал он твёрже. — Когда они протрезвеют. И скажу ещё раз. Спокойно, но твёрдо. Что мы не враги им. Мы хотим, чтобы они были в жизни Мити. Но только трезвыми. Это не обсуждается. Это наше условие. Если они его принимают — прекрасно. Если нет — значит, нет.
Вера молча обняла мужа. Война, похоже, была окончена. Ценой больших потерь, но, кажется, границы были обозначены чётко.
