Оля с размаху бросила на кухонный стол яркий буклет.
На пожелтевшем линолеуме замерли старые домашние туфли Людмилы Васильевны. Сама она стояла у плиты. Она медленно помешивала бульон в кастрюле со сколотой эмалью. Пар поднимался к серому потолку, оседая каплями на плафоне.
— Оля, детка, это вся моя пенсия за месяц, — тихо ответила Людмила Васильевна.
Она перевела взгляд на старые обои у окна.
— Нам за квартиру платить. И за свет. Квитанции вчера в почтовый ящик бросили. Там опять тарифы подняли. Нам просто не хватит.
— Ой, коммуналка твоя подождет!
Оля недовольно скривилась и сделала шаг к окну.
— Все девчонки в отделе уже в норках ходят. Даже Аня из бухгалтерии себе отгрохала! Хоть у неё двое детей и муж на автомойке копейки получает. А я как сирота казанская в этом синтепоновом пуховике! Мне тридцать три года, мама! Мне личную жизнь устраивать надо. А на меня мужики даже не смотрят в этой дешевке!
Людмила Васильевна посмотрела на шкаф в прихожей. Там, на самой верхней полке, под потолком, лежала старая дорожная сумка серого цвета. Её когда-то привезла сестра Валя, да так и оставила за ненадобностью.
— Пуховику твоему второй год всего идет, — мягко заметила мать.
Она бережно расправила край своей домашней кофты.
— Он чистый, теплый. Синий цвет тебе очень к лицу. А шуба твоя стоит столько, сколько я за полгода на своей подработке не получаю. На что мы есть будем весь месяц, Оля? Ты об этом подумала?
— Капец, вечно у тебя одна трагедия!
Оля с досадой притопнула ногой.
— Каша есть в шкафу? Есть. Две пачки гречки я сама видела. Мешок картошки с дачи тетя Валя привезла? Привезла, полный балкон забит. Проживешь месяц на запасах. Тебе шиковать не за чем, не молодая уже по ресторанам ходить. Мне всего немного не хватает! Кредитку мою заблокировали из-за просрочки, ты же сама знаешь. Отдай пенсию, а с получки я тебе верну. Ну чего ты молчишь?
Людмила Васильевна действительно молчала. Она смотрела на золотистые волосы дочери, на её аккуратный дорогой маникюр. Накануне Оля купила очередной тюбик импортного крема на последние деньги, а сегодня требовала материнские копейки. В груди у Людмилы Васильевны что-то окончательно осело тяжелым холодным камнем.
С дочерью они жили вдвоем уже два года. Оля вернулась после шумного развода с Колей. Тот быстро выставил молодую жену за порог. Квартира была его личная, купленная еще до брака родителями, так что делиться ничем не пришлось. Оля приехала к матери с чемоданом, обидой на весь мир и твердым убеждением, что ей теперь все обязаны компенсировать её страдания.
Первое время Людмила Васильевна Олю жалела. Покупала к ужину её любимые пирожные, пекла пироги по выходным, гладила её блузки перед работой. Дочь устроилась в приличную контору, получала неплохо. Только вот в семейный бюджет от Оли поступали сущие крохи. То пару тысяч на продукты подкинет, то за интернет заплатит.
Все остальные деньги уходили на её личные нужды. Салоны красоты, фитнес, бесконечные кофточки, которые потом годами висели в шкафу с бирками.
Людмила Васильевна крутилась как могла. Свою скромную пенсию тратила полностью на еду и оплату коммунальных услуг. Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, устроилась мыть полы в аптеке на первом этаже их дома. Два часа со шваброй каждое утро, зато живая копейка в кармане.
— Оля, я не отдам тебе деньги, — спокойно произнесла Людмила Васильевна.
Она сложила ладони на коленях.
— Мне нужно купить лекарства от давления. И налог за дачу платить пора, уже пени капают.
— Дались тебе эти лекарства!
Оля гневно вскинулась, её лицо пошло неровными красными пятнами.
— На прошлой неделе из-за обычного насморка три дня охала, скорую вызвать грозилась! Ты вечно придумываешь себе болячки, лишь бы деньги зажать!
Она сделала паузу, тяжело дыша от злости.
— Из-за твоей вечной жадности я всю жизнь на вторых ролях. В школе на выпускной мне платье дешевое купила, теперь вот шубу зажала. Тебе для единственного ребенка копеек жалко? Родная мать называется!
Людмила Васильевна не стала спорить. Она просто кивнула своим мыслям. Спорить с Олей было бесполезно — та слышала только себя.
Вечером Оля ушла к подруге Ане «снимать стресс». Захлопнулась входная дверь, унося с собой визгливый голос дочери. С кухни доносилось лишь тихое, мерное тиканье настенных часов.
Людмила Васильевна не спеша дошла до прихожей. Она посмотрела на полку для обуви у двери и натянула свои старые, но крепкие кожаные ботинки на толстой подошве.
Она достала табурет, поднялась и дотянулась до верхней полки шкафа. Серая дорожная сумка оказалась легкой. Пыли на ней почти не было.
Сборы не заняли много времени. Людмила Васильевна сложила самое необходимое. Смену белья, теплый вязаный жилет, простые трикотажные брюки, документы и свои лекарства в картонной коробке. Деньги — ту самую пенсию, которую успела снять вчера в банкомате — аккуратно прибрала во внутренний карман теплой кофты.
Она не испытывала злости. Наверное, это было самое странное. Просто пришло ясное понимание. Если она не уйдет сейчас, то до конца своих дней будет обслуживать эту взрослую, эгоистичную женщину. Оля даже не замечала, как мать устает на своей работе в аптеке.
На кухонном столе, прямо возле электрического чайника, Людмила Васильевна оставила аккуратную записку на вырванном из тетради листке.
«Оля, ключи от квартиры лежат на тумбочке у двери. За квартиру за этот месяц не заплачено, квитанция лежит в ящике для писем в прихожей. Еда в холодильнике закончится через три дня. Я уехала к Вале. Не ищи меня».
Людмила Васильевна выключила свет на кухне. Забрала свои ключи со стены у двери, тихо прикрыла за собой дверь и дважды повернула ключ в замке.
До вокзала она доехала на ночном автобусе. В пустом салоне пахло бензином и мокрыми листьями с улицы. Но Людмиле Васильевне казалось, что этот воздух — самый чистый, каким она дышала за последние два года. На душе было тихо и на удивление спокойно.
Прошло три недели.
Пригород встретил Людмилу Васильевну тишиной, запахом прелой листвы и теплом настоящего деревенского дома. Сестра Валя жила на окраине небольшого поселка. У нее был крепкий бревенчатый дом, ухоженный огород и две пуховые козы, которые давали сладкое молоко.
Утром сестры вместе ходили на пастбище — старые крепкие ботинки на толстой подошве отлично защищали ноги от утренней росы и раскисшей, сырой земли. Днем возились в теплице, укрывая на зиму остатки кустов. Вечерами пили ароматный травяной сбор на веранде, укутавшись в старые шерстяные пледы.
Валя ни о чем не расспрашивала сестру. Только в первый день, увидев Людмилу на пороге с серой сумкой, крепко обняла её и погладила по плечу.
— Ну и ладно, — тихо сказала тогда Валя. — Места всем хватит. Картошки полно, капусту вчера в бочке засолили. Проживем как-нибудь.
Мобильный телефон Людмилы Васильевны, лежавший на комоде возле старого зеркала, вдруг запел. Послышался требовательный, долгий звонок.
Людмила Васильевна не торопясь подошла к комоду, взяла трубку и нажала кнопку ответа.
— Мама! — из динамика тут же раздался заполошный, злой голос Оли, которая заговорила скороговоркой, не давая вставить и слова. — Ты вообще где? Ты сошла ума на старости лет? Три недели от тебя ни слуху ни духу!
— Здравствуй, Оля, — спокойно ответила Людмила Васильевна, присаживаясь на край кровати.
— Какое еще «здравствуй»! — Оля почти кричала, перебивая саму себя. — Ты почему уехала? Я прихожу домой тогда вечером, а тут твоя записка дурацкая на столе лежит! Из еды только макароны сухие остались!
В трубке послышался ее прерывистый, злой выдох.
— Ты хоть понимаешь, что мне пришлось саму себя обслуживать все это время? У меня на работе завал, проверки каждый день, я прихожу уставшая как собака. А дома грязища, посуда немытая горой стоит в раковине!
— Ну так помой её, Оля, — мягко посоветовала мать. — Ты взрослая женщина. Тебе тридцать три года.
— Да у меня времени нет на эти кастрюли твои! — Оля шумно выдохнула в трубку. — И вообще, тут пришли квитанции новые за квартиру. Там пени начислили за просрочку!
Она замолчала на секунду, словно собираясь с силами.
— На какие деньги я должна всё это оплачивать? Мою зарплатную карту всю подчистую списали за долг по микрозайму, мне жить не на что! Ты должна вернуться и заплатить за коммуналку. Это же твоя квартира!
Людмила Васильевна посмотрела в окно. На улице тихо падал первый осенний мокрый снег, оседая на ветках старой яблони. На веранде Валя аккуратно складывала сухие березовые дрова под навес, напевая какой-то простой мотив.
— Квартира моя, верно, — согласилась Людмила Васильевна. — Только жить я там пока не планирую. Мне здесь хорошо. Если тебе тяжело оплачивать коммунальные услуги одной, можешь сдавать комнату студентке из медицинского колледжа. Он тут рядом, девчонки часто жилье ищут. Заодно и деньги у тебя появятся на оплату счетов.
— Что?! — Оля, казалось, онемела от неожиданного предложения. — Чужого человека в дом пустить? В мою комнату? Ты в своем уме вообще, мама? Вернись немедленно!
Она выкрикнула это так громко, что Людмиле Васильевне пришлось на секунду отодвинуть трубку от уха.
— Я уже эту чертову шубу сдала обратно в магазин, потеряла деньги на этой дурацкой комиссии за возврат! Слышишь меня? Я больше ничего у тебя не требую! Никаких денег! Просто вернись и готовь нормальную еду! Я устала полуфабрикатами травиться!
Людмила Васильевна слегка улыбнулась. На душе было тепло. Никакого чувства вины перед дочерью, никакой привычной боли в груди.
— Нет, Олечка. Я пока у Вали поживу. Тут воздух чистый, сосновый бор рядом. Да и сестре помощь нужна по хозяйству, козы у нее требуют ухода. А ты постарайся научиться варить кашу сама. На воде она тоже неплохо получается, если соль и сахар добавить.
— Да пошла ты со своими козами! — рявкнула Оля и сбросила вызов.
В трубке раздались короткие гудки.
Людмила Васильевна положила телефон обратно на комод. Она подошла к вешалке, накинула на плечи теплый вязаный жилет и вышла на крыльцо деревенского дома.
Занавески на окнах тихо колыхались от легкого сквозняка. Из кухни пахло свежим пшеничным хлебом, который Валя только что достала из печи. Жизнь продолжалась, и теперь эта спокойная жизнь принадлежала только ей самой.
