Светлана позвонила брату в начале октября, когда уже совсем стемнело и за окном московской квартиры шёл мелкий, почти невидимый дождь.
— Олег, ты не забыл про маму? Ей пятьдесят пять в ноябре.
— Помню, — сказал он коротко, и по голосу было понятно, что думает он сейчас о чём-то другом. Наверное, о графиках или сводках. Олег всегда думал о цифрах, даже когда разговаривал с людьми.
— Надо что-то придумать нормальное. В прошлый раз она сидела одна с пирогом, мы только позвонили. Это неприлично.
— Ну поедем к ней. Возьмём торт.
— В Саратов? — Светлана помолчала, и в этом молчании было что-то сердитое. — Нет, Олежка. Мы её сюда привезём. Устроим по-человечески. Ресторан нормальный, не эта её «Уютная кухня» с котлетами. Она приедет в том своём пальто, в котором ещё, наверное, в девяностых ходила…
— Свет, ты чего?
— Ничего. Просто мои коллеги иногда спрашивают про маму. Я говорю, что она работает. В сфере культуры. Это правда ведь, архив…
— Архив не совсем сфера культуры.
— Я знаю, что не совсем! — Светлана снизила голос, потому что рядом ходил муж. — Я просто хочу, чтобы один раз всё было нормально. Приедет, мы её оденем прилично, отведём в «Северное сияние», там сейчас всё очень красиво, Женины партнёры там принимают гостей…
— Оденем? Это как?
— Я куплю ей костюм. Хороший. Скажу, что подарок на день рождения, но заранее. Она никуда не денется.
Олег долго молчал.
— Она не любит, когда её одевают.
— Олег. Ей пятьдесят пять лет. Она живёт одна в хрущёвке, ездит на работу в архив за шесть тысяч рублей надбавки к пенсии, варит борщ и смотрит сериалы. Пусть хоть раз поживёт нормально. Мы ей устроим праздник. Настоящий.
— Ладно, — согласился Олег, хотя что-то в нём было против. Он не умел это что-то называть. Просто чувствовал, как оно сидит где-то под ребром.
Нина Петровна узнала о поездке за две недели. Позвонила Светлана, говорила быстро и весело, как говорят люди, которые заранее решили не слушать возражений.
— Мамочка, мы придумали тебе подарок. Приедешь в пятницу, в субботу идём в ресторан, воскресенье погуляем по городу и отправим тебя домой. Всё уже забронировано.
— Света, я не езжу в рестораны…
— Мама. Тебе пятьдесят пять. Это серьёзная дата.
— Пятьдесят пять не юбилей.
— Мама!
Нина Петровна слушала дочь и смотрела на свою кухню. На подоконнике стоял маленький кактус в горшочке, купленный ещё при советской власти, но почему-то упорно живущий. На плите стоял чайник. Из форточки тянуло осенью, горьковатой листвой и мокрым асфальтом. Это был её мир. Небольшой, тихий, очень привычный.
— Хорошо, Светочка, — сказала она наконец. — Приеду.
Поезд до Москвы шёл ночь. Нина Петровна взяла плацкарт, хотя Светлана потом звонила и говорила, что надо было купить купе, она бы деньги вернула. Нина Петровна сказала, что в плацкарте нормально, что она всегда так ездила и не умерла. Светлана вздохнула так, что было слышно даже через телефон.
В вагоне пахло нагретым металлом и чьей-то едой из фольги. Напротив ехала молодая женщина с ребёнком лет трёх, мальчик спал, разбросав руки, и во сне у него двигались губы. Нина Петровна смотрела на него долго. Вспоминала, как везла маленького Олега на дачу к родителям, он тоже вот так спал, и тоже шевелил губами, будто с кем-то разговаривал в своём сне.
Когда дети были маленькими, она их любила иначе. Острее. Сейчас она их тоже любила, но это было другое чувство. Зрелое, с горчинкой, как яблоко, которое долго провисело на дереве.
Москва встретила её серым ноябрьским утром. Светлана стояла у выхода с перрона, в светлом пальто, с укладкой, с телефоном в руке. Она была красивой. Нина Петровна это видела и всегда немного удивлялась, что вот из неё, из обычной архивной женщины в мягких туфлях, получилась такая ровная, городская, уверенная дочь.
— Мам! — Светлана обняла её, коснулась щекой щеки. — Хорошо доехала?
— Хорошо. Мальчик там ехал, такой смешной.
— Какой мальчик?
— В вагоне. Спал и улыбался.
Светлана взяла её сумку, хотя Нина Петровна не отдавала.
— Мам, я хочу тебе сразу сказать. Мы тебе купили костюм. Подарок. Не надо спорить.
— Свет, у меня есть платье. Серое, хорошее.
— Мама. Серое платье ты носишь на работу.
— Ну и что?
— Ничего. Просто в «Северном сиянии» другой дресс-код.
Нина Петровна не знала, что такое «Северное сияние». Она не бывала в ресторанах с дресс-кодом. Последний раз она была в ресторане на свадьбе у Олега, пять лет назад. Там играла музыка и подавали что-то с соусами.
Они поехали к Светлане. Квартира была большая, с высокими потолками и белыми стенами, на которых ничего не висело. Нина Петровна всегда чувствовала себя здесь немного лишней, как вещь, поставленная не на то место.
— Женя на работе, — сказала Светлана, имея в виду мужа. — Вечером придёт. Сейчас переоденься с дороги, потом поедем примерить костюм.
— Зачем примерять, если уже купили?
— Потому что я взяла два размера. Мам. Пожалуйста.
Примерочная в магазине «Леди К.» пахла новой тканью и чем-то сладковатым, может быть, духами продавщицы. Костюм был серо-голубым, с мелкими пуговицами, с прямой юбкой до колена. На плечиках он выглядел очень строго и как-то официально.
Нина Петровна надела пиджак. Он был немного узким в плечах, и когда она двигала руками, что-то тянуло под мышками.
— Прекрасно, — сказала Светлана из-за шторки. — Выходи.
— Свет, он жмёт.
— Где?
— Везде немного.
— Мама, выйди, я посмотрю.
Нина Петровна вышла. Продавщица, молодая девушка с длинными ногтями, посмотрела на неё с профессиональной приветливостью.
— Очень элегантно, — сказала продавщица.
Нина Петровна посмотрела на себя в зеркало. Там стояла незнакомая женщина в строгом костюме. Не то чтобы некрасивая. Просто чужая. Как будто костюм надел не её, а какую-то другую Нину Петровну, которой никогда не существовало.
— Он не мой, — сказала Нина Петровна.
— Что? — Светлана подняла голову от телефона.
— Костюм. Он не для меня. Я в нём, как…
— Мама, ты просто не привыкла. Это хорошая вещь. Итальянская ткань.
— Света, у меня колено старое, мне неудобно в узкой юбке.
— Мама!
Нина Петровна замолчала. Посмотрела ещё раз в зеркало. Колено действительно тянуло, оно тянуло уже несколько лет, особенно когда долго стоять или когда менялась погода. Она об этом никому не говорила.
Взяли костюм. Он занял место в шкафу Светланиной спальни, висел там на плечиках, как маленький приговор.
Вечером пришёл Женя. Потом позвонил Олег, спросил, как мама, сказал, что завтра приедет с Катей. Катя была его жена, финансовый консультант, очень подтянутая и очень молчаливая женщина с холодными руками.
Нина Петровна легла рано, в гостиной, на диване. За стенкой Светлана говорила с Женей, слов не было слышно, только интонации. Потом стало тихо.
Нина Петровна лежала и смотрела в потолок. Думала о своей кухне, о кактусе на подоконнике, о том, что надо было полить фикус перед отъездом. Кажется, она не полила.
Утром Светлана принесла кофе и круассан. Это было красиво, на подносе, как в кино про богатых людей.
— Мам, тебе нравится?
— Вкусно, — сказала Нина Петровна. Круассан рассыпался, и крошки упали на диван. Она тщательно их собрала.
— Не надо, мам, потом уберу.
— Я сама.
В три часа приехал Олег с Катей. Олег похудел с последнего раза, стал немного резче в лице. Катя подарила Нине Петровне красивую коробку с кремами, которые та потом долго не решалась открыть, потому что коробка была очень красивая.
Они сидели за столом, пили чай. Разговор шёл сам по себе, легко, пока не касался чего-то настоящего. Олег рассказывал про рынок, про какие-то облигации, Женя включился и они говорили быстро, на каком-то своём языке. Светлана кивала, Катя улыбалась. Нина Петровна пила чай и думала, что могла бы сейчас дома читать. Она читала сейчас Паустовского, нашла на полке старый томик.
— Мам, а ты сейчас что-нибудь интересное читаешь? — спросил Олег, видимо вспомнив про неё.
— Паустовского.
— А, — сказал он. Больше не спросил.
Вечером Светлана помогала Нине Петровне одеваться. Принесла костюм, расстегнула пуговицы.
— Мам, я тебе ещё туфли взяла. Небольшой каблук, совсем маленький.
— Свет, у меня колено…
— Мама. Там один сантиметр каблук. Одни вечер.
Нина Петровна посмотрела на туфли. Они были хорошие, кожаные, тёмно-синие. Не её, но хорошие.
Она оделась. Посмотрела в зеркало. Та же незнакомая женщина смотрела на неё из стекла.
— Мама, ты красивая, — сказала Светлана, и в этом была такая смесь убеждения и чего-то просительного, что Нина Петровна не стала спорить.
— Хорошо, дочка.
На руке у неё было кольцо. Обычное золотое кольцо, немного потёртое на внутренней стороне. Кольцо Коли, её мужа. Она носила его уже двадцать два года, с тех пор, как его не стало. Не обручальное, просто кольцо. Он носил его на правой руке, она перешила на свою левую.
Ресторан «Северное сияние» располагался в старом особняке в центре города. Снаружи он выглядел строго, почти мрачно, но внутри было тепло и красиво. Высокие потолки, свечи в стеклянных колбах, тихая музыка откуда-то сверху. Пахло чем-то дорогим, может быть, это были свежие лилии в вазе при входе, а может быть, сам воздух здесь был другой.
Нина Петровна остановилась на секунду у порога и просто подышала. В своей жизни она не очень часто бывала в красивых местах, и умела это ценить тихо, про себя.
Метрдотель провёл их к столику у окна. Окна были большие, с видом на тёмный бульвар и огни фонарей. Всё было очень хорошо. Нина Петровна села, положила руки на стол, почувствовала скатерть. Настоящий лён, плотный.
— Ну как тебе? — спросила Светлана.
— Красиво, — сказала Нина Петровна. И это была правда.
Принесли меню. Большое, кожаное. Нина Петровна открыла его и почувствовала лёгкое головокружение. Не от голода, от цен.
— Заказывай что хочешь, мам, — сказал Олег. — Сегодня мы платим.
— Я вижу, — сказала она спокойно и выбрала суп и какое-то блюдо с рыбой, потому что рыбу любила.
Пока ждали заказ, разговор снова ушёл в сторону дел. Женя рассказывал про какую-то сделку, которую они закрыли на прошлой неделе. Светлана кивала и иногда добавляла детали. Олег слушал с профессиональным интересом. Катя молчала красиво, как умела.
Нина Петровна слушала краем уха и смотрела по сторонам. За соседним столиком сидели двое немолодых мужчин, говорили тихо, пили вино. За другим, подальше, целая компания, праздновали что-то, смеялись. Один молодой человек встал и произнёс тост, но Нина Петровна не расслышала, что именно.
Принесли суп. Он был хорошим, наваристым, с белыми грибами. Нина Петровна ела медленно, аккуратно.
— Мам, ты что не пьёшь? — Олег налил ей немного красного вина. — Это хорошее, Женя выбирал.
— Спасибо. Я чуть-чуть.
Она пригубила. Вино было хорошее. Она не понимала в винах, но это было хорошее.
— Слышали про Аркадия Бортникова? — спросил Женя, обращаясь к Олегу.
— Слышал. Он открыл ещё одну гостиницу? В Питере?
— В Питере и в Сочи. За один квартал. Этот человек просто машина.
— Бортников сейчас везде, — сказала Светлана. — На прошлой неделе он давал интервью, там такая история про его начало. Из полной нищеты буквально.
— Из грязи в князи, — улыбнулся Олег.
— Нет, там реально интересно, — Светлана говорила оживлённо, поворачивалась то к мужу, то к брату. — Он говорит, что в какой-то момент был просто на нуле, полный нуль, даже жить было негде. И вот оттуда поднялся. Сам. Никто не помог.
— Волевой человек, — сказал Женя.
Нина Петровна ела рыбу. Рыба была нежной, с лимоном.
— Говорят, он сейчас здесь, в Москве, — продолжал Женя, понижая голос, как будто это был секрет. — Вот буквально в этом ресторане иногда ужинает. Его офис рядом.
— Серьёзно? — Светлана оглянулась. — Где?
— Не знаю где. Просто говорят.
Нина Петровна подняла голову. Не потому что её интересовал миллиардер. Просто почувствовала что-то. Как бывает, когда смотришь на человека в толпе и вдруг понимаешь, что он сейчас обернётся. И он оборачивается.
В дальнем конце зала стоял мужчина. Высокий, немного сутулый, с тёмными волосами с сединой. Он как раз передавал что-то официанту, потом поднял голову. Посмотрел в сторону их столика.
Нина Петровна опустила взгляд на тарелку.
Она доела рыбу. Выпила воды. Поправила край скатерти. Всё это время кто-то подходил к их столику. Она слышала шаги. Потом почувствовала, что все четверо за столом замолчали.
Она подняла голову.
Перед ней стоял тот мужчина. Смотрел на неё. У него было немолодое лицо, с морщинами, прорезанными глубоко, как у людей, которые много работали под открытым небом или много о чём-то думали. Глаза были тёмные, внимательные. Что-то в них было очень знакомое, только Нина Петровна не могла сразу понять, откуда.
— Нина Петровна? — сказал он.
И тут она поняла.
Аркаша. Аркадий Бортников. Только он был тогда совсем другим. Молодой, больной, со спутанными волосами и ввалившимися щеками. Ночевал на вокзале.
Она не пошевелилась. Сидела прямо, положив руки на стол.
— Здравствуйте, — сказала она.
Он опустился на колено. Прямо здесь, посреди ресторана «Северное сияние», на паркетный пол. Светлана издала какой-то звук, не слово, просто звук. Олег замер с бокалом в руке.
— Я искал вас двадцать лет, — сказал он. Голос был низкий, ровный. — Я не мог найти. Вы переехали из той квартиры.
— Я не переезжала, — сказала Нина Петровна. — Я там и живу.
Он смотрел на неё снизу вверх, и у него на лице было такое выражение, которое трудно описать. Не смущение, не театральность. Что-то настоящее, что держали долго внутри и вот наконец выпустили.
— Встаньте, Аркадий, — сказала она тихо.
— Нет. Подождите минуту. Пожалуйста.
Официанты смотрели издалека. Люди за соседними столиками переставали говорить, один за другим.
— Я хочу, чтобы вы услышали. И они тоже, — он кивнул на детей, на Женю и Катю. — Двадцать лет назад я был на вокзале в Саратове. Без документов, без денег, без ничего. У меня был долг, я был разорён, меня искали люди, которым я должен был, и это были нехорошие люди. Я не спал двое суток. Я сидел на лавке и думал, что дальше некуда.
За соседним столиком полностью замолчали. Ресторан не замер весь, просто стал тише, как бывает, когда много людей одновременно начинают прислушиваться.
— Эта женщина, — он говорил ровно, без надрыва, — подошла ко мне. Молодая вдова с двумя детьми. Я узнал это потом. Она привела меня домой. Накормила. Дала поспать. Три дня я у неё жил, болел, она меня лечила.
Нина Петровна смотрела куда-то мимо него, на огни за окном.
— Когда мне надо было уезжать, начинать всё заново, у меня не было денег на дорогу. Она отдала мне всё, что было в доме. Последние сбережения. И ещё… — он остановился на секунду. — Ещё часы. Фамильные часы её мужа. Швейцарские, «Братья Зимины». Она сказала, что они хорошие, и их можно продать. Я продал. На эти деньги я уехал, добрался туда, куда надо было. Начал.
Светлана смотрела на мать. На лице её было такое выражение, как у человека, который читает письмо на незнакомом языке и только сейчас начинает понимать слова.
Олег поставил бокал. Медленно, осторожно, как будто боялся что-нибудь разбить.
— Я звал её с собой, — продолжал Аркадий. — Я не любил её тогда так, как, может быть, мог бы полюбить. Но я видел: человек, с которым можно идти. Она отказала. Сказала, что дети маленькие, что они потеряли отца, что она не может.
Нина Петровна слегка шевельнулась. Переложила руки.
— Я уехал и начал её искать через год. Потом через пять лет. Потом снова. Она всегда была по тому же адресу, но я почему-то не мог найти. Наверное, плохо искал. Наверное, боялся.
Он достал из кармана пиджака маленькую коробочку. Простую, не ювелирного магазина, матовая крышка.
— Я тогда не мог купить ей кольцо. Обычное серебряное кольцо, просто как знак. У меня не было ни копейки. Теперь есть.
Он открыл коробочку. Внутри лежало серебряное кольцо, без камней, без украшений. Очень простое.
Нина Петровна смотрела на него. Потом медленно посмотрела на свою левую руку. На Колино кольцо, потёртое, тёплое, прожившее с ней двадцать два года.
Она сняла его. Аккуратно, не спеша. Положила на скатерть рядом с тарелкой. Взяла серебряное кольцо из коробочки и надела на тот же палец.
Никто ничего не сказал.
Аркадий встал с колена. Выпрямился. Он был высоким, она только сейчас это заметила, или тогда не замечала, тогда он был съёжившимся.
— Вы позволите вам что-нибудь предложить? — спросил он. Не «позволите вас куда-то пригласить», не «пойдёмте». Именно «позволите предложить». Осторожно.
Нина Петровна посмотрела на детей. На Светлану с её красивым испуганным лицом. На Олега, который сидел очень прямо и смотрел на неё так, как не смотрел, наверное, с детства, когда болел и она приходила ночью с водой.
Она мягко улыбнулась им. Не виновато, не торжествующе. Просто улыбнулась, как улыбаются, когда хотят сказать: всё хорошо, не бойтесь.
Потом встала. Взяла с вешалки у стола свою маленькую сумку. Кольцо лежало там же, Колино, она его взяла и убрала в карман. Не выбросила. Убрала.
— До свидания, дети, — сказала она. Не «Света», не «Олег». «Дети». Как когда они были маленькими.
Она пошла с Аркадием к выходу. Не быстро. Колено чуть тянуло, как всегда. Туфли были неудобными. Костюм был немного чужим. Но она шла прямо, и это была её спина, её походка, её жизнь.
У дверей Аркадий придержал перед ней дверь. Она вышла первой.
Дверь закрылась.
За столиком осталось четверо. Недоеденный торт стоял на подставке. Свечи горели. Вино ещё не допили.
Первой заговорила Светлана. Она взяла вилку, положила, снова взяла.
— Она отдала ему папины часы, — сказала она. Голос был ровный, только очень тихий.
Олег не ответил.
— Олег. Она отдала ему папины часы. «Братья Зимины». Я помню эти часы. Они лежали в коробочке в шкафу. Она говорила, что они сломались.
— Я тоже помню, — сказал Олег.
— Она нам сказала, что они сломались! А она их отдала…
— Свет.
— Что «Свет»?
Женя смотрел в окно. Катя аккуратно поставила бокал.
— Мы её называли клушей, — сказала Светлана. Тихо, почти про себя. — Между собой. Помнишь, ты говорил, звонит, как клуша?
— Я не помню, что я говорил.
— Я помню. — Она провела пальцем по скатерти. — А она… Она его вытащила. Одна. С двумя детьми. На руках. Отдала последнее.
— Мы это тоже слышали, — сказал Олег.
— Слышали! А понимаем?
Официант подошёл спросить, не принести ли что-нибудь ещё. Женя сказал: счёт. Официант кивнул и удалился.
— Она могла уехать с ним тогда, — сказала Светлана. Она это поняла только сейчас, прямо за столом. — Он её звал. Она не поехала. Из-за нас.
— Свет, не надо.
— Нет, надо! — Она повысила голос, потом опомнилась, снизила. — Из-за нас. Она осталась. В той хрущёвке. В архиве. Одна.
— Это был её выбор.
— Её выбор! — Светлана посмотрела на брата, и в её взгляде было что-то такое, что Олег отвёл глаза. — Мы в машине, помнишь, когда ехали за ней на вокзал, ты сказал, что надо сделать так, чтобы она не позорила нас в ресторане. Ты сказал это. Я сказала тоже что-то в этом роде.
— Ну и что теперь?
— Ничего. — Она взяла вилку и медленно опустила в кусок торта, который никто не ел. Торт был красивый. Со свежей малиной. — Просто я думаю. Сижу и думаю.
Женя получил счёт. Посмотрел на цифру, убрал в папочку карту. Всё машинально.
— Она сняла папино кольцо, — сказал вдруг Олег.
— Да.
— Она носила его двадцать два года.
Светлана ничего не ответила. Она смотрела на то место, где сидела мать, на слегка примятую подушку на стуле, на стакан с водой, который та пила маленькими глотками.
На скатерти ничего не осталось. Нина Петровна всегда убирала за собой.
— Катя, — сказал Олег вдруг, повернувшись к жене.
— Да? — Катя посмотрела на него. У неё было спокойное лицо. Нельзя было понять, что она думает.
— Ты что-нибудь хочешь сказать?
— Нет, — ответила Катя. — Мне нечего сказать.
Помолчали.
— Поедем, — сказал Женя.
— Подожди, — остановила его Светлана.
— Что?
— Просто подожди минуту.
Она сидела и смотрела на горящие свечи. Огонь был маленький, ровный. Не колебался.
— Помнишь, когда мы были маленькими, — сказала она наконец, обращаясь к Олегу, — она нам пекла пирог с яблоками? Каждое воскресенье. Каждое. Ни разу не пропустила. Я это помню. Но я про это никогда не думала.
— Думала, — сказал Олег.
— Нет. Принимала. Это другое.
Официант принёс их пальто. Светлана надела своё, поправила воротник. Посмотрела на себя в тёмное стекло окна. Снаружи шёл дождь, фонари расплывались жёлтыми пятнами.
— Олег, — сказала она, уже стоя.
— Что?
— Ты думаешь, она вернётся?
Он надел пальто. Застегнул пуговицы сверху вниз, методично.
— Не знаю, — сказал он.
Они вышли. Женя поймал такси. Сели все четверо. Поехали.
Москва за окнами была мокрой и яркой. Светофоры, витрины, чьи-то зонты. Жизнь шла своим чередом, не спрашивая, что с ними случилось в ресторане за час до этого.
— Ты позвонишь ей? — спросил Олег.
— Сегодня?
— Вообще.
— Конечно позвоню. — Светлана смотрела в окно. — Только сначала пойму, что сказать.
— Что сказать в смысле?
— В смысле… — Она замолчала. За окном мелькнул бульвар, голые деревья, скамейки. — В смысле: как разговаривают с человеком, которого двадцать лет видели не так?
Олег не ответил. Женя вёл машину. Катя смотрела в телефон, потом убрала его.
— Она взяла сумку, — сказал Олег вдруг.
— Что?
— Сумку. Она её взяла, когда уходила. Свою маленькую. Не нашу. Не то, что мы привезли.
— Я заметила.
— Она всегда знала, что своё.
Светлана не ответила. Она думала о пироге с яблоками. О том, что каждое воскресенье в их кухне пахло ванилью и горячим тестом, и это было так привычно, что она никогда не думала: кто-то встаёт в семь утра, достаёт муку, чистит яблоки, ждёт. Просто пирог появлялся. Просто мама пекла. Просто так устроена жизнь.
Такси остановилось у подъезда. Вышли.
Женя открыл дверь, пропустил Светлану. Поднялись на лифте молча.
В квартире горел свет в прихожей, Светлана не выключила, уходя. На вешалке висело пальто Нины Петровны. То самое, старое, в котором она приехала с вокзала.
Светлана остановилась перед ним. Потрогала воротник.
Пальто пахло её духами. Нина Петровна всегда пользовалась одними и теми же духами, советскими, «Красная Москва». Это был такой странный запах: немного пудровый, немного горьковатый. В детстве Светлана не любила этот запах. Сейчас у неё что-то переменилось внутри, что-то плотное и тяжёлое.
— Олег, — сказала она тихо, хотя брат уже прошёл в гостиную.
— Да?
— Она уйдёт с ним насовсем, как ты думаешь?
Он вышел в прихожую, встал рядом, тоже посмотрел на пальто.
— Не знаю, — сказал он.
— Она заслуживает, — сказала Светлана. Не ему. Себе. Или пальто. Или пустой прихожей.
— Заслуживает, — согласился Олег.
Катя прошла на кухню, включила чайник. Был слышен щелчок, потом нарастающий гул воды.
Женя снял пиджак, повесил на спинку стула. Сел. Посмотрел на руки.
— Ребята, — сказал он из гостиной. Голос был без иронии, без привычной лёгкости. — Я понял одну вещь сегодня.
— Какую? — откликнулась Светлана.
— Что я никогда не спрашивал у Светы, как её мама. По-настоящему. Не «как мама», а именно как она. Что ей нравится. Что она думает. Понимаешь?
Светлана стояла в прихожей и смотрела на пальто.
— Понимаю, — сказала она.
Чайник закипел.
Катя позвала из кухни:
— Кто будет чай?
Никто не ответил сразу.
За окном шёл дождь. Нина Петровна ехала в машине с Аркадием Бортниковым куда-то по ночной Москве, и никто из четверых, оставшихся в квартире, не знал куда именно. Телефон Нины Петровны лежал, кажется, на комоде в гостиной. Она уходила быстро. Может быть, забыла. А может быть, нет.
Олег первым прошёл на кухню. Сел напротив Кати. Взял чашку.
Светлана задержалась в прихожей. Ещё раз потрогала воротник пальто. Потом нашла в кармане своего пальто телефон. Открыла контакты. Нашла «Мама».
Не позвонила.
Просто смотрела на это слово.
«Мама».
Потом убрала телефон. Пошла на кухню. Налила себе чай. Обхватила чашку руками, хотя в квартире было тепло.
— Олег, — сказала она.
— Да?
— Когда ты последний раз говорил ей, что любишь её? Просто так, без повода.
Он подумал. По-настоящему подумал, не быстро.
— Не помню, — сказал он наконец.
— Я тоже, — сказала Светлана.
Они сидели и пили чай. За окном Москва жила своей ночной жизнью: где-то ехали машины, где-то горели окна, где-то двое людей разговаривали в ресторане или просто шли по мокрому бульвару рядом, и никто не знал, что будет завтра.
