Платье было сорок восьмого размера. Российского. Бордовое, с мелкими цветами, длиной до колен, с V-образным вырезом. Купила я его в «Familia» со скидкой — три тысячи двести вместо девяти. Платье висело в шкафу две недели, я не решалась надеть. А потом решилась. В пятницу вечером. Когда Тёма заснул, а Серёжа сидел на диване в гостиной и смотрел футбол.
Я переоделась в ванной. Накрасила губы — слегка, бордовым, в тон платью. Расчесала волосы. Брызнула старыми духами, которыми не пользовалась с беременности, — Lancôme, мама подарила на тридцать лет.
Я смотрела на себя в зеркало в прихожей. Я понимала — я полная. Я не питала иллюзий. Я была — 52-го размера. Это размер моей мамы. Это не тот размер, в котором я выходила замуж — тогда я была 44-го.
Но платье — мне шло. Я это видела. Оно подчёркивало, что нужно, скрывало, что нужно скрыть. Я в нём была — женщина. Полная — но женщина. С грудью, с талией, пусть и не такой, как раньше, но — талией.
Я вышла в гостиную. Серёжа сидел на диване в трениках и футболке, на которой было пятно от детского пюре. В руке — телефон. На экране — какой-то ролик.
— Серёж.
Он не поднял глаз.
— Серёж. Посмотри.
Он поднял. Скользнул взглядом — сверху вниз, снизу вверх. Секунды две. Вернулся к телефону.
— Серёж. Как я тебе?
Он вздохнул. Не глядя. И сказал — три слова. Те самые три слова, которые потом я буду вспоминать ещё двести раз, пока окончательно не пойму, что это был — конец:
— Главное, что человеку удобно.
«Человеку». Не «тебе». Не «Свете». Не даже «матери», как он меня называл уже год.
«Человеку».
Я постояла секунд десять. Кивнула — себе, не ему. Пошла в ванную. Сняла платье. Аккуратно, на плечики. Повесила в шкаф. Смыла губы. Расчесалась обратно — в простой хвост. Надела домашний халат — серый, флисовый, на котором тоже было пятно от детского пюре.
Вышла на кухню. Поставила чайник.
Из гостиной донеслось:
— Мать. Чай завари заодно. И печенье принеси.
…
Меня зовут Света. Светлана Игоревна. На работе меня зовут «Светлана Игоревна». На звонках от врачей в поликлинике — «Светлана Игоревна». Подруги зовут «Светик» или «Свет». Мама — «Светуля». Папа звал «Светочка», пока был жив.
Муж два года не называл меня никак. Только «мать».
Мы поженились в двадцать четыре. Я была — стройная. Сорок четвёртый размер, рост сто шестьдесят восемь, длинные волосы, талия. Серёжа влюбился в меня на третьем курсе — мы оба учились в политехе, я на экономическом, он на машиностроительном. Он был — красивый парень. Высокий, спортивный, играл в баскетбол, девочки за ним бегали. Выбрал меня. Я этим гордилась.
Свадьба, квартира в ипотеку, две собаки (потом отдали, не справились), отпуска в Турции, новогодние корпоративы, всё как у людей. Восемь лет. Хорошие восемь лет.
В тридцать два я забеременела. Долго — мы пытались четыре года. Я уже думала, что не смогу, мы записывались на ЭКО. А потом — само. Как часто бывает: расслабились — получилось.
Беременность была — тяжёлая. С токсикозом до седьмого месяца. С отёками. С давлением. С угрозой на четвёртом — две недели в больнице на сохранении. С набором веса — за девять месяцев я прибавила двадцать восемь килограммов. Гинеколог ругалась — «Света, вы что, у вас гестационный диабет на подходе». Я не могла остановиться — есть хотелось, как никогда в жизни. Я ела всё.
Тёма родился в срок, три девятьсот, здоровый мальчик. Я была счастлива.
Из роддома я вышла с двадцатью лишними килограммами. Восемь — ушли с ребёнком и водами. Двадцать — остались.
«Это нормально, — сказала врач. — Год покормите грудью — десять уйдёт само. Остальное — спортом, через полгода после родов, не раньше».
Я кормила грудью. Десять не ушли. Ушли два.
Я не успевала есть нормально — я хватала то, что под рукой. Бутерброды. Печенье с чаем. Готовые сырники из «Пятёрочки», которые жарила за две минуты. Тёма не спал — у него были колики до шести месяцев, потом зубы, потом ещё что-то. Я спала по четыре часа в сутки, разорванно, и ела — между.
Через год после родов я была — 52-го размера.
…
Серёжа в роддом приходил с цветами. Восемь раз. Привозил мне фрукты, ягоды, домашнюю еду от своей мамы. Целовал меня в лоб. Гладил по руке. Говорил: «Светик, ты у меня героиня».
«Светик» — это было последнее «Светик» в моей жизни от него.
Дома он первые два месяца помогал. Менял подгузники, вставал ночью, носил Тёму на руках, когда тот орал. Я ему была благодарна — до слёз.
На третий месяц что-то начало меняться.
Он стал приходить с работы — поздно. Сначала на час, потом на два. Объяснял — «проект, шеф закрывает квартал, не могу уйти раньше». Я верила. У него правда был проект.
Дома он стал — уставать. Падал на диван, доставал телефон, переключал каналы. На просьбу подержать Тёму, пока я в душ, говорил: «Свет, я только пришёл, дай отдохнуть полчаса».
Полчаса превращались в три часа. Я мылась — когда Тёма спал. То есть — никогда.
…
Первое, что исчезло, — это объятия. По вечерам, лёжа в постели, он стал отворачиваться сразу. Раньше — мы обнимались, я засыпала, уткнувшись носом ему в плечо. Теперь — он отворачивался к стене и засыпал быстро. Я лежала на спине и смотрела в потолок.
Я списывала на усталость. Тёма правда не спал. Серёжа правда работал. Это нормально, говорила я себе. Это пройдёт.
Потом исчезли поцелуи. Раньше — он уходил утром на работу, целовал меня в губы, говорил «пока, моя». Теперь — он уходил молча. Один раз я лежала с Тёмой, делала вид, что сплю, — он подошёл, посмотрел на нас, повернулся и вышел из спальни. Не поцеловал. Не сказал ничего.
Я тогда заплакала. Беззвучно — чтобы не разбудить Тёму.
…
Потом он перестал называть меня по имени.
Это было — не одномоментно. Это сначала было «слушай», «эй», «слышь». Без обращения вообще. Просто — «эй, что у нас на ужин». Я отвечала. Не обращала внимания.
Потом — он начал использовать «мать». В первый раз это было — при Тёме. Тёме было пять месяцев. Серёжа взял его на руки, посмотрел и сказал:
— Сейчас мать тебе кашу даст. Мать, иди сюда.
Я подумала тогда — он шутит. Для Тёмы. Он же не знает слова «мама» ещё. Серёжа ему объясняет, кто мама.
Потом — это закрепилось. «Мать, дай чай». «Мать, иди успокой малого, он орёт». «Мать, забери у меня его, у меня руки заняты». «Мать, мать, мать».
Я однажды сказала:
— Серёж. Меня зовут Света.
Он посмотрел на меня — рассеянно, без раздражения, без вины — и сказал:
— Ну Свет. Я тебя так зову — для Тёмы. Чтобы он учился. Что в этом такого?
— Тёме семь месяцев. Он ещё не учит.
— Свет. Ну привыкла бы. Это же ласково.
«Ласково». Я тогда промолчала. Я тогда — много промолчала.
…
Потом он стал — стесняться меня.
Это было самое страшное. Страшнее, чем «мать», страшнее, чем отсутствие поцелуев.
Мы выходили — в магазин, в поликлинику, в гости к его маме. Серёжа шёл впереди. На полшага. На шаг. На два. Я тащила коляску, я пыхтела, я отставала. Он не оборачивался. Не подавал руку. Не предлагал нести сумку.
В магазине — он отходил к другим стеллажам. Делал вид, что выбирает. Если я подходила и спрашивала: «Серёж, какой йогурт берём?» — он отвечал быстро, не глядя: «Любой. На твой вкус».
Один раз — это был октябрь, Тёме семь месяцев — мы случайно встретили в торговом центре его одноклассника. Антона. С женой. Жена Антона — стройная, в кожаной куртке, с укладкой.
Серёжа сначала растерялся. Потом — поздоровался. Антон подошёл, обнял его, посмотрел на меня и сказал: «О, Серый, ты женился? Поздравляю!»
Серёжа сказал:
— Это Света. И сын, Тёма.
Не «жена». Не «моя жена». «Это Света».
Антон протянул мне руку. Я пожала. Серёжа быстро перевёл разговор: «Слушай, Тоха, как сам, где работаешь?» Минута разговора. Серёжа сказал: «Ну ладно, мы спешим, давай созвонимся». Антон удивился — мы только встретились, мы никуда не спешили. Но кивнул. Попрощались.
Когда мы отошли, я спросила:
— Серёж. Почему мы спешим?
Он не ответил. Шёл впереди. На два шага.
…
Я понимала всё. Понимала уже месяц шестой. Понимала, но не верила. Точнее — не позволяла себе верить.
Я говорила себе: это послеродовая депрессия. У меня. У него — стресс от отцовства, мужчины так реагируют. Это пройдёт. Я похудею — он опомнится. Это всё — гормоны, и мои, и его.
Я записалась к психологу — через интернет, в декрете деньги были скудные, но я нашла молодую женщину, по сорок минут за полторы тысячи. Анна. Она слушала меня два сеанса. На третьем сказала:
— Света. Я вам скажу одну вещь. Можно?
— Да.
— То, что вы описываете, — это не послеродовая депрессия мужа. Это — другое. Это — он разлюбил вас. И ему стыдно. И он не знает, как с этим жить, и поэтому он вас не покидает, но и не любит. Это самое мучительное положение для вас — это и есть то, что вас разрушает. Не его равнодушие, а ваша надежда.
— Что мне делать?
— Решать. Либо принять, что вы живёте с человеком, который вас не любит, — и попытаться с этим жить. Либо — расставаться. Третьего я вам не вижу.
— А если я похудею? Он вернётся?
Анна посмотрела на меня долго. И сказала:
— Света. Если он перестал вас любить из-за двадцати килограммов — он вас не любил. Он любил вашу внешность. А когда внешность изменилась — любви не оказалось. Если вы похудеете, он, скорее всего, к вам вернётся внешне. Но вы — вы уже будете знать. А с этим знанием жить, как раньше, — нельзя. Жить, как раньше, — это самообман. И обычно он заканчивается ещё хуже.
Я тогда не поверила. Я подумала — нет, она преувеличивает. Серёжа меня любит. Просто я ему не нравлюсь сейчас. Это разные вещи.
Сейчас, через пять лет, я понимаю — Анна была права. Каждым словом.
…
То платье — бордовое — было точкой.
Я тогда пошла на кухню, поставила чайник, отнесла Серёже чай и печенье. Села на стул напротив дивана. Смотрела на него, пока он смотрел в телефон.
Поняла одно: его любовь имела размер. Сорок четвёртый — любил. Сорок шестой — терпел. Сорок восьмой — стеснялся. Пятьдесят второй — называл «мать».
Если я похудею — он вернётся. Но это будет не возвращение любви. Это будет — возвращение того же холодного контракта: «я с тобой, пока ты выглядишь приемлемо для меня». А чуть что — отпуск, рождение второго, болезнь, возраст — и опять «мать». Опять — на шаг впереди. Опять — «главное, что человеку удобно».
Я в эту секунду решила. Не сказала ему. Никому не сказала.
Я решила — я похудею. Не для того, чтобы он вернулся. А для того, чтобы — уйти. Чтобы уйти с прямой спиной. Чтобы не было разговоров «жена ушла, потому что развалилась после родов, бедный мужик».
Я уйду — красивая. И — навсегда.
…
Это заняло три года.
Год — Тёма пошёл в ясли, я вышла на работу, ушла с пособия. Стала ходить в зал — два раза в неделю, по полтора часа. Тренер — женщина, Лена, моего возраста, мать двоих детей, сама когда-то весила сто пять. Я ей рассказала всё на втором занятии. Она сказала:
— Свет. Я тебя за два года сделаю. Только слушай меня. Никаких диет — питание. Никакого «один раз можно» — никогда нельзя в первый год. Воду пьём, белок едим, шаги ходим. И — психолог. Без психолога не получится. Голову сначала, тело потом.
Я вернулась к Анне. Уже за свои деньги, со своей работы. Раз в неделю, потом раз в две.
Год — минус двенадцать килограммов. Сорок восьмой размер. Серёжа заметил. Сказал — впервые за три года — что-то вроде комплимента:
— Свет. Ты — похудела вроде. Молодец.
«Свет». Имя. После трёх лет «матери».
Я кивнула. Внутри — ничего не дрогнуло. Это была — победа. Тихая. Над собой и над ним.
Второй год — минус ещё восемь. Сорок шестой. Серёжа начал — за мной ухаживать. Снова. Подавал руку на лестнице. Покупал мне цветы — раз в месяц, на месячные годовщины (он начал отмечать наши «месячные» годовщины, как будто мы только поженились). Целовал утром в губы. Называл — «Светик». «Светочка». «Моя».
Я отвечала. Улыбалась. Готовила ужин. Спала с ним. Делала всё, как раньше.
Внутри — мёртвая тишина. Как в зимнем лесу. Звуки есть, а отзвука — нет.
Третий год — минус ещё четыре. Сорок четвёртый. Тот же, что был при свадьбе. Я весила, как в двадцать четыре. В тридцать пять.
Я подстриглась — короткое каре, дерзкое. Сменила гардероб. Купила то самое бордовое платье — другое, новое, в сорок четвёртом размере. То, старое, я выбросила. Не сожгла, не порвала — просто выбросила в мусорный пакет. Без эмоций. Как использованную салфетку.
…
Я подала на развод в декабре. На третий год.
Серёжа сначала — не поверил. Решил, что я шучу. Когда понял, что нет, — заплакал. Первый раз за всё время нашей семейной жизни — заплакал передо мной. Сидел на диване (на том же, на котором сидел тогда, в тот вечер с платьем), и плакал.
Говорил:
— Свет. Я ошибался. Я был дурак. Я сейчас понял, что я тебя люблю. Я тебя всегда любил. Это была — депрессия у меня. Это была — усталость. Я не понимал. Свет, пожалуйста.
Я смотрела на него. Сидела на стуле напротив. Тёма у мамы — я её попросила взять на выходные.
Я сказала:
— Серёж. Я тебе верю. Что ты сейчас — любишь. Я тебе верю.
— Тогда…
— Серёж. Я тебе верю, что ты любишь — это. Эту меня. Сорок четвёртого размера. Красивую, ухоженную, с укладкой. Я тебе верю.
— Свет…
— Серёж. А ту меня, которая была три года назад. Пятьдесят второго размера. Уставшую. С обвисшим животом. С грудью, которая стала на два размера больше. С волосами в хвосте. Ту — ты не любил. Ты её называл «мать». Ты от неё отворачивался. Ты её стеснялся. Ты её — не любил.
— Свет, я был дураком…
— Серёж. Я не злюсь. Я правда не злюсь. Ты — был кем был. Ты любишь — то, что красиво. И ты честный в этом. Просто я больше не хочу быть рядом с человеком, который меня любит — за форму. Я хочу быть рядом с человеком, который меня любит — за меня. Понимаешь разницу?
Он плакал. Молчал. Кивал.
— Свет. А если я… изменюсь?
Я улыбнулась. Без злости, без горечи. Просто — улыбнулась.
— Серёж. Ты не изменишься. Это не плохо. Это просто — кто ты есть. Тебе сорок. В сорок люди не меняются. Ты найдёшь себе другую. Стройную. И будешь её любить — пока она стройная. А когда она родит — ты её снова разлюбишь. И это уже не моя проблема.
…
Развелись мы тихо. Без скандала. Квартиру — поделили (она была в ипотеке, мы её продали, разделили остаток). Тёму — оставили со мной, по решению суда, Серёжа — выходные и алименты.
Тёме сейчас пять. Он живёт со мной. Серёжу любит — он хороший отец, в этом ему отдам должное. С Тёмой он не «отворачивается», с Тёмой он — настоящий. С Тёмой ему — не стыдно.
Серёжа женился — через год после развода. На девушке двадцати восьми лет. Стройной, со вторым размером груди, с длинными ногами. Она работает в его офисе, секретарём. Они недавно ждут ребёнка.
Я ей желаю удачи. Серьёзно. Без иронии. Может, у неё будет легче, чем у меня. Может, она не наберёт двадцать килограммов. А если наберёт — она узнает то, что узнала я. И решит сама.
…
Я не вышла замуж снова. Пока. Мне тридцать семь. Я живу с Тёмой в съёмной двушке (свою долю от продажи квартиры положила на счёт — копим на Тёму). Работаю — той же экономисткой, что и до декрета. Зал — по-прежнему два раза в неделю. С Леной. Мы дружим.
Хожу на свидания — изредка. Не тороплюсь. Понимаю одно: следующего мужчину я буду пускать в свою жизнь — медленно. Очень медленно. И я ему — на первом или втором свидании — покажу свою фотографию пятьдесят второго размера. Ту, которая у меня сохранилась. С коляской. С пятном на халате. С волосами в хвосте.
И посмотрю в его лицо.
Если он скажет — «ну, бывает, это же из-за родов» — я с ним не пойду дальше.
Если он скажет — «красивая женщина, какая разница, ты счастлива сейчас?» — я подумаю.
А если он скажет — «Свет. Ты в любом размере — Света. И я тебя такой полюблю, и такой полюблю, и любой полюблю» — я выйду за него замуж. Через неделю. Не раздумывая.
Только такой мужчина мне нужен.
