«…ибо они попросят моей помощи, и я помогу»
— Ой, сынок, сынок… кого же ты привёл! Ни формы, ни стати… — заголосила свекровь, едва молодые переступили порог.
— Мать, ну зачем так? — тихо возразил свёкор, но тут же осёкся под её резким окриком.
— Проходите уж, раз приехали, — обняла сына хозяйка, бросив на невестку холодный взгляд.
Хрупкая девятнадцатилетняя девушка, ещё почти ребёнок, стояла у порога, не решаясь двинуться. Глаза её блестели от слёз, а ноги дрожали от усталости: шестой месяц беременности и долгая дорога сделали своё дело.
— Иди, Галя, — наконец спохватился муж и провёл её в маленькую комнатку.
— Ах, какие мы нежные… — буркнула свекровь.
Муж ушёл к родителям, а Галя села на край кровати. Хотелось лечь, но она боялась. В голове звучала мамино предупреждение: «Не езди туда, доченька…» Но было поздно.
Беременность давалась тяжело: тошнота, головокружения, жара южного города и скудная еда. Всё это изматывало её, но показывать слабость свекрови она не решалась.
В родительском доме Галя привыкла к другому укладу. Там всё было просто, но душевно: мать всегда заботилась о еде, погреб ломился от запасов — капуста, огурцы, грибы, ягоды. «Лето-осень запасиха, зима прибериха», — любила повторять мама.
Отец был главным в семье. Утром мать топила печь, готовила картошку, пекла хлеб — высокий, пышный, мягкий. Отец шутил: «Эх, мать, твой хлеб хоть бей — всё равно форму держит!»
Здесь же хлеб был кислым и жёстким, борщ — с листьями свёклы и прогорклым салом. День за днём одно и то же. Свекор уходил в шахту с куском такого хлеба и ломтем сала, завёрнутыми в газету.
Однажды Галя испекла пирог с рыбой. Муж и свёкор ели с удовольствием, а свекровь демонстративно отвернулась.
— Мама, попробуйте кусочек… — робко предложила Галя.
— Рыба в тесте? Чепуха! — отрезала та.
Всё, что росло в саду, уходило на рынок. Даже клубничку Галя не смела сорвать. Когда закололи свинью, она ждала свежего мяса, но и оно ушло на продажу.
Мама, слушая её рассказы, только качала головой: «Ты, доченька, будто сказку рассказываешь. Таких людей я не встречала».
Свекровь всё больше раздражалась. Шептала сыну, что ребёнок, может, и не его, что жена больная. Даже медсестру, пришедшую проверить беременную, она прогнала, заявив, что такой женщины тут нет.
Когда приехало приданое Гали, свекровь сразу решила половики продать. А детские вещи, вышитые с любовью, она швыряла на пол, приговаривая: «Да может, и не родится живым!»
Галя молча собирала их обратно, вспоминая, как мама шила распашонки с зашитыми рукавчиками, чтобы малыш не поцарапал личико.
Наконец терпение лопнуло.
— Саша, давай снимем квартиру, отдельно жить будем, — сказала она мужу.
— Я к экзаменам готовлюсь. Хочешь — сама ищи жильё и работу, — ответил он, не отрываясь от книги.
И Галя пошла. Но беременную нигде не брали на работу, а хозяева квартир не хотели сдавать жильё женщине в её положении. К вечеру она упала без сознания прямо на улице.
Очнулась в столовой, где сторож-старичок отпаивал её чаем.
— Беги от них, детонька. Не будет тебе там жизни. Бог видит, кто кого обижает, — сказал он.
Наутро Галя отправила сестре телеграмму с просьбой выслать денег на дорогу.
Вернувшись домой, она услышала от свекрови: «Нагулялась, шалава!» Но не ответила. Собрала вещи и вышла во двор.
— Прости нас, девочка, — тихо сказал свёкор.
— Дай Бог здоровья, мама, — бросила Галя, открывая калитку.
Муж не вышел её проводить.
А вскоре свекровь сама поплатилась: упала на кол возле свинарника, проболела год и умерла, обвиняя Галю в «колдовстве».
Но дедушка-сторож оказался прав: Бог видит, кто кого обидел.
