Последний паром решили закрыть как «ненужный». В день прощального рейса на берег пришло столько людей, что не было видно травы
Я перевожу людей через реку двадцать девять лет.
Наш паром маленький: помещаются две легковые машины или один трактор, несколько велосипедов и человек двадцать пассажиров. Он движется медленно, держась за стальной трос, и в туманные утра кажется, будто берег сам плывёт навстречу.
На одной стороне реки находится село, где я живу. На другой — школа, амбулатория, аптека и дорога к районному центру.
До противоположного берега меньше трёхсот метров.
Если паром не работает, ехать нужно почти сорок километров в объезд.
Я открываю переправу в шесть утра.
Первой обычно приезжает медсестра Оксана. Потом появляются старшеклассники на велосипедах, женщины с молочными бидонами, фермеры и почтальон. В семь тридцать паром выглядит как маленький плавучий двор: люди здороваются, обсуждают погоду, держат корзины, а между ног обязательно бегает чья-нибудь собака.
Я знаю всех.
Если Людмила опоздала на две минуты, подожду. Если старый Иван везёт телёнка, поставлю паром ровнее и помогу закрепить ограждение. Если школьники слишком громко смеются, сделаю строгое лицо, хотя сама слышу их шутки.
Переправа никогда не приносила большой прибыли.
Но никто и не требовал, чтобы она приносила. Мосты, дороги и школьные автобусы тоже существуют не ради прибыли.
Так я думала до тех пор, пока не получила письмо.
«В связи с экономической нецелесообразностью эксплуатация паромной переправы прекращается с первого числа следующего месяца».
Я прочитала дважды.
Потом позвонила в управление.
— Что значит прекращается?
— Пассажиропоток недостаточный.
— Каждый день ездят люди.
— Согласно отчётам, в среднем семнадцать пассажиров.
— Семнадцать у меня только до восьми утра!
— У нас другие данные.
Оказалось, электронный счётчик учитывал только тех, кто покупал разовые билеты. Школьники, пенсионеры с льготами и владельцы месячных проездных в статистику почти не попадали.
На бумаге паром выглядел пустым.
В жизни на нём каждое утро яблоку негде было упасть.
Я написала заявление. Собрала подписи. Поехала на заседание комиссии.
За длинным столом сидели люди, которые ни разу не переправлялись через нашу реку.
— Содержание объекта обходится слишком дорого, — объяснял мужчина в сером костюме. — Жители смогут пользоваться объездной дорогой.
— Вы по ней ездили?
— Лично я — нет.
— Зимой её заметает. Весной затапливает. Школьникам придётся вставать на полтора часа раньше.
— Возможно, будет организован автобус.
— Возможно?
Он перелистнул бумаги.
— Решение уже принято.
Я вернулась домой и впервые за двадцать девять лет не стала чистить вечером металлический настил.
Села на причале и смотрела на другой берег.
Река ничего не знала о решении комиссии. Текла, как всегда. Только мне казалось, что триста метров воды внезапно стали шириной с целую страну.
На следующий день рассказала пассажирам.
— Не закроют, — уверенно сказала Оксана. — Мы не позволим.
— Уже закрыли.
Школьники сразу начали снимать видео. Фермеры обещали перекрыть дорогу тракторами. Пенсионеры ругались и требовали дать им номер «самого главного».
Но проходили дни, а решение не менялось.
На причале повесили объявление: «Последний рейс — 30 сентября, 18:00».
Я решила, что проведу его как обычный.
Не хотела ни речей, ни цветов. Просто перевезти последних пассажиров, закрыть будку и отдать ключи.
Утром тридцатого сентября на первый рейс пришло всего восемь человек.
— Видите, — сказал представитель управления, приехавший оформить документы. — Переправа действительно почти не используется.
Я промолчала.
Днём людей тоже было немного.
В пять часов начала собирать вещи. Забрала термос, старую куртку и маленькую икону, которая много лет стояла над окном в будке. Проверила трос, хотя проверять его завтра уже было не нужно.
Без десяти шесть услышала шум.
Сначала подумала, что едет трактор.
Потом увидела людей.
Они шли по дороге со стороны села: женщины, мужчины, дети, пожилые. Кто-то катил велосипед, кто-то нёс складной стул, кто-то вёл собаку.
На противоположном берегу тоже собиралась толпа.
Старшеклассники разместили в интернете приглашение на последний рейс. Видео разошлось по окрестным сёлам. Приехали бывшие жители, учителя, врачи и люди, которые много лет пользовались переправой.
К шести часам на берегу стояло несколько сотен человек.
Конечно, один рейс превратился в десять.
Я перевозила пассажиров партиями. Никто не торопился. Люди рассказывали, почему пришли.
Женщина лет сорока вспомнила, как ездила этим паромом в школу и прятала двойки от матери.
Пожилой мужчина рассказал, что благодаря переправе успел к жене в больницу перед её операцией.
Молодая учительница призналась, что согласилась работать в соседнем селе только потому, что дорога занимала пятнадцать минут.
Каждая история была маленькой.
Но именно из таких маленьких историй и состояла ценность парома, которую не увидели в отчёте.
На последнем рейсе рядом со мной встала девочка Маша. Она каждый день ездила в музыкальную школу с большим футляром для виолончели.
— Если паром закроют, мама сказала бросить занятия, — сказала она. — На автобусе мы не успеем.
На другом берегу Маша достала инструмент.
Села на складной стул прямо у воды и начала играть.
Я не знаю, какую пьесу она выбрала. В музыке не разбираюсь. Но люди замолчали.
Река, которая обычно шумела возле троса, тоже будто стала тише.
Представитель управления стоял в стороне и снимал всё на телефон. В какой-то момент спрятал его и подошёл ко мне.
— Галина Петровна, почему этих людей нет в статистике?
— Потому что статистика не ездит в школу, не носит молоко и не опаздывает к врачу.
На следующий день переправу всё равно закрыли.
На четыре дня.
Потом назначили повторное рассмотрение. Проверили реальный пассажиропоток, состояние объездной дороги и количество льготных поездок.
Оказалось, паром ежедневно перевозил не семнадцать, а от шестидесяти до девяноста человек.
Два соседних села согласились совместно оплачивать часть расходов. Фермеры взяли на себя топливо и мелкий ремонт, а расписание немного сократили в часы, когда пассажиров почти не было.
В пятницу мне позвонили:
— Можете открывать переправу.
— Когда?
— В понедельник.
— В субботу открою.
После первого рейса Маша принесла в будку маленький рисунок. На нём паром был огромным, почти как корабль, а я стояла у рычага в капитанской фуражке.
Теперь этот рисунок висит возле расписания.
Паром всё ещё старый. Трос скрипит, настил приходится красить каждую весну, а во время сильного паводка переправа закрывается.
Но каждое утро в шесть я снова открываю ворота.
Медсестра Оксана пьёт кофе. Школьники спорят. Почтальон держит велосипед. Между ног бегает рыжая собака, хозяина которой я так и не смогла определить.
До другого берега по-прежнему триста метров.
И я думаю: очень легко назвать ненужным то, чем лично не пользуешься.
Труднее увидеть, что для кого-то эти триста метров воды отделяют школу от дома, врача от пациента и маленькую мечту от слов «слишком далеко».
Как вы считаете, должны ли такие переправы сохранять, даже если они не приносят прибыли, но остаются жизненно важными для небольших сёл?
