**Я затопила соседку и предложила оплатить ремонт. Она положила передо мной мокрый альбом: «А с этим что будем делать?»**

На фотографии мама моей соседки сидела на полу и чистила картошку.

Одна нога подогнута под себя, на другой — шерстяной носок. Возле колена стояла эмалированная миска. Женщина смотрела куда-то за край снимка и смеялась.

Я никогда её не видела.

Но в тот вечер почти час пыталась отделить её лицо от прозрачной плёнки, к которой оно прилипло.

За стеной работал вентилятор. На кухне лежали полотенца, которыми я собирала воду. Муж уже второй раз спросил, буду ли я ужинать.

А соседка с нижнего этажа сидела напротив и повторяла:

— Только не тяни. Подожди. Видишь, там уже белое пятно.

Я видела.

Белое пятно появилось на месте маминой щеки.

***

Надежда переехала в наш дом полтора года назад.

Мы здоровались. Иногда ехали вместе в лифте. Однажды она придержала мне дверь, когда я тащила два пакета и рулон обоев.

Я знала, что у неё есть взрослая дочь, которая приезжает на белой машине, и маленькая собака с глазами такого вида, будто ей постоянно недодают положенное.

Больше ничего.

Мне сорок девять. Надежде, как выяснилось позже, пятьдесят четыре. Наши кухни расположены одна над другой. Я могла годами слышать, как у неё внизу двигают стул, и при этом не знать даже, чем она занимается.

В тот вторник я загрузила стиральную машину, нажала кнопку и ушла в магазин.

Не собиралась надолго. Хлеб, молоко, яйца. Ещё посмотреть, не привезли ли те яблоки, которые любит муж.

За день до этого мы двигали машинку, потому что за неё закатилась крышка от банки. Я полезла доставать, муж отодвинул корпус. Потом поставили обратно.

Когда он сказал, что надо проверить шланги, я ответила:

— Да что им сделается за десять сантиметров?

Он посмотрел сзади, я торопилась на работу. На этом и закончили.

Теперь мне часто вспоминается эта фраза.

Не потому, что она какая-то особенная. Просто я произнесла её с таким уверенным раздражением, будто аккуратность была лишней придиркой.

В магазине я встретила знакомую. Мы поговорили возле овощей. Потом была очередь.

Телефон лежал на дне сумки.

Когда я наконец его достала, увидела семь пропущенных звонков с незнакомого номера и два от мужа.

Первое сообщение было коротким:

«Это Надежда, квартира под вами. У меня вода с потолка. Вы дома?»

Я побежала.

Пакет с яйцами ударял по ноге. Одно яйцо потом оказалось разбитым. До сих пор помню, как нелепо было дома заметить желток на пачке молока и на секунду расстроиться ещё и из-за этого.

***

На кухне вода стояла почти до порога.

Машинка продолжала работать.

Я нажала всё подряд, потом перекрыла кран, бросила на пол полотенца. Никак не могла понять, почему вода не исчезает быстрее, хотя я собирала её, отжимала, снова собирала.

Муж приехал с работы. Нашёл, откуда текло. Помог убрать.

Через полчаса я спустилась к Надежде.

Она открыла сразу.

Волосы были собраны крабиком. На футболке — мокрые пятна. Возле кухонного окна стоял таз. С потолка ещё капало.

— Простите, — сказала я. — У нас шланг. Мы уже перекрыли. Я всё оплачу, конечно. Потолок, обои. Что там испортилось.

Надежда молча отступила, пропуская меня.

На полу лежали книги. На столе — выдвинутые ящики. У стены стоял разобранный шкафчик, из которого она всё вынула.

Я зачем-то посмотрела вверх и сказала:

— Кажется, не очень сильно. Высохнет, наверное.

Она повернулась.

— Вам отсюда так кажется?

Я почувствовала, как лицо стало горячим.

— Я не это имела в виду. Просто потолок можно…

— Можно.

Она взяла со стола большой альбом в зелёной обложке и положила передо мной.

Из него вытекла вода.

— А с этим что будем делать?

***

Я не сразу поняла, что там такое.

Альбом как альбом. Толстый, старый. У моей мамы похожий, только красный.

Он лежал на верхней полке шкафчика. Вода прошла вдоль стены, попала внутрь, и Надежда обнаружила это, когда уже убрала кастрюли и посуду.

— Вы его открывали? — спросила я.

— Открывала.

— Может, фотографии надо вынуть?

— Попробовала.

Она показала лист.

Снимки были вставлены в прозрачные карманы. Несколько уже лежали отдельно, свернувшись по краям. У одного угол остался внутри.

Я достала телефон.

— Сейчас посмотрю, что делают в таких случаях.

— Я уже смотрела.

— Тогда давайте…

— Что давайте?

Она не кричала. От этого было хуже.

Я умела отвечать на крик. Можно было возмутиться тоном, защититься, сказать, что я не специально.

Но Надежда говорила тихо и смотрела прямо.

— Давайте попробуем спасти, — закончила я.

— Это мама. Там почти всё, что у меня есть. Дочь часть снимков фотографировала на телефон. Несколько лет назад. Я ей звонила, она ищет.

Я посмотрела на альбом внимательнее.

До этого я видела вещь, которую испортила.

Теперь увидела людей.

Мальчика возле велосипеда. Женщину под виноградом. Мужчину, который держал рыбу двумя пальцами, явно стараясь не испачкаться. Новогодний стол, детскую кроватку, чей-то палец, закрывший половину объектива.

Фотографии были обычные. Не те, которые ставят в рамки.

Наверное, поэтому мне сначала не пришло в голову, что именно они могут оказаться самым страшным последствием всей этой воды.

***

Мы перенесли альбом ко мне.

У Надежды продолжало капать, и свободного сухого стола не было.

Я освободила наш кухонный стол, убрала хлебницу, постелила чистую ткань. Надежда принесла ещё одну коробку — там лежали фотографии без альбома.

— Чай будете? — спросила я.

— Нет.

— Воду?

Она посмотрела на меня.

Я закрыла рот.

Муж вышел из ванной с ведром.

— Ну как там?

— Альбом испортили, — сказала я.

Он заглянул через плечо.

— Фотографии сейчас восстановить можно. Есть же программы всякие.

Надежда не ответила.

Я тогда почти обрадовалась его словам.

Появлялось решение. Специалисты, компьютер, деньги. Что-то, чем можно заняться вместо этого мучительного сидения перед мокрыми лицами.

— Да, — сказала я. — Мы узнаем. Если надо, закажем. Сейчас столько возможностей.

Надежда подняла один снимок.

— Здесь мамина рука. Видите? Она вот так большой палец отводила, когда нож держала. Я этот жест помню. Если мне там нарисуют другую руку, мне не надо.

Муж переступил с ноги на ногу.

— Я не про нарисуют. Я про качество.

— А я не про качество.

Он ушёл в комнату.

Я осталась.

***

Фотография с картошкой была сделана зимой.

Надежда сказала, что ей тогда было девятнадцать. Они с мамой готовили на какое-то семейное застолье. Стол был занят тестом, поэтому мама устроилась на полу.

— Я её сняла без спроса, — сказала Надежда. — Она потом ругалась. «В альбом положила, а там у меня халат старый и носок один».

— Почему один?

— Второй промок. Она пол мыла и в воду наступила. Носок на батарею повесила, а сама так и ходила. Я ей тапочки принесла, она сказала, что некогда обуваться.

Надежда впервые улыбнулась.

Я тоже.

Потом мы попытались вынуть фотографию, и улыбка исчезла.

— Подождите, — сказала она. — Не получается.

Я остановилась.

Мне хотелось приложить чуть больше усилия. Совсем немного. Казалось, тогда всё отойдёт, и мы обе наконец выдохнем.

Но я уже один раз за эту неделю решила, что ничего не случится, если не проверять.

Я убрала руки.

— Давайте пока оставим.

— Да.

Мы сидели и смотрели на снимок, будто он мог сам подсказать, что делать дальше.

Надежда провела пальцем по краю обложки.

— Я на маму здесь похожа.

— Да.

— Вы же меня почти не знаете.

— Теперь вижу.

Она покачала головой, но не сердито.

— Вообще-то я на папу. Мама всегда говорила: «Вся их порода». Особенно когда мы ссорились.

— Часто ссорились?

Я тут же пожалела, что спросила.

Однако Надежда ответила:

— Часто. Из-за всякой ерунды и не только. Она могла прийти ко мне и начать переставлять посуду. Я злилась. Потом сама стала к дочери приходить и смотреть, почему у неё чашки возле плиты. Так что дочь теперь предупреждает ещё в прихожей.

Она замолчала.

Потом добавила:

— Мне иногда кажется, что я больше помню, как на неё сердилась, чем как мы нормально разговаривали. А на этой фотографии она смеётся. И я помню, почему.

— Почему?

— Я сказала, что у неё картофельные очистки похожи на мои кудри после дождя. Она ответила: «Значит, волосами ты всё-таки в меня».

Я посмотрела на женщину на полу.

Ещё час назад мне хотелось, чтобы соседка забрала альбом, согласилась на ремонт и дала мне вернуться к своему испорченному вечеру.

Теперь я не знала, куда деть это прежнее желание.

***

Около девяти позвонила её дочь.

Надежда включила громкую связь, потому что руки были заняты.

— Мам, нашла папку. Там двадцать шесть фотографий. Но я не весь альбом снимала.

— Картошка есть?

— Сейчас.

Мы ждали.

— Нет, мам. Есть бабушка на даче. С тобой возле моря. Ещё где вы у ёлки.

— А кухня?

— Есть кухня, но там ты маленькая на стуле.

— Понятно.

— Я тебе всё пришлю. Слушай, не трогай больше сама, хорошо? Я завтра поищу мастерскую.

— Хорошо.

— И не плачь.

— Я не плачу.

После звонка Надежда положила телефон экраном вниз.

Я встала, включила чайник. В этот раз уже не спрашивала, нужен ли чай. Просто достала две чашки.

Когда повернулась, она вытирала лицо рукавом.

Я поставила перед ней коробку салфеток.

Она взяла одну, скомкала и сказала:

— Я ведь знала, что надо всё переснять. Сколько раз собиралась. Вера мне говорила: «Давай в выходной». А я — потом. То картошку с дачи привезли, то гости, то сил нет.

Я чуть не ответила: «Ну вот, значит, дело не только во мне».

Эта мысль появилась мгновенно. Удобная, почти готовая выйти наружу.

Я испугалась, насколько быстро смогла за неё ухватиться.

— Вы не обязаны были готовиться к моей воде, — сказала я.

Надежда посмотрела на меня.

Потом взяла чашку.

***

Когда она ушла, муж сидел в комнате перед выключенным телевизором.

— Долго вы, — сказал он.

— Да.

— Я тебе суп оставил.

— Спасибо.

Я села рядом.

— Ты обиделся, что она тебе ответила?

— Немного. Я же помочь хотел.

— Знаю.

— Не надо мне объяснять, что я бесчувственный. Я понимаю, что мама умерла, фотографии важные. Но мы тоже не специально. Шланг сорвался, бывает. Мы ремонт оплатим, от альбома не отказываемся.

— Я не собиралась тебя бесчувственным называть.

Он вздохнул.

— Просто теперь ты сидишь с таким лицом, будто мы преступники.

— У меня другое лицо не получается.

— Завтра позвоним мастерам. Решим.

Я хотела согласиться. Очень хотела.

Потом сказала:

— Часть, наверное, не решим.

Он посмотрел на меня и наконец отложил пульт.

— Сильно испорчены?

— Некоторые. Один кусочек лица остался на плёнке. Она мне рассказывала про эту фотографию, а я думала, как бы всё скорее закончить.

— Ты устала.

— Да. Но не только поэтому.

Муж помолчал.

— Я тоже сначала подумал: ну альбом. Перепечатаем. У меня дома вообще почти нет старых снимков.

— У твоей сестры есть.

— Есть.

Он вспомнил что-то и потёр переносицу.

— Там отец на мотоцикле. Я её каждый раз прошу прислать и забываю.

Я встала погреть суп.

Мы больше в тот вечер почти не разговаривали.

***

На следующий день я ушла с работы пораньше.

Нашли мастерскую, куда согласились посмотреть альбом. Я отвезла Надежду туда вместе с коробкой снимков.

Она попросила меня зайти.

Я надеялась, что человек за стойкой скажет: «Не переживайте, всё восстановим».

Он так не сказал.

Осмотрел фотографии, задал вопросы, объяснил, что сначала нужно понять состояние каждого снимка. Часть повреждений можно попытаться исправить. Часть уже осталась.

Надежда слушала внимательно.

Я тоже.

Потом я спросила:

— А лицо? На фотографии, где женщина сидит…

Он ещё раз посмотрел.

— Обещать не буду.

Надежда кивнула раньше меня.

На улице она остановилась возле клумбы.

— Вы можете ехать, — сказала она. — Я к дочери зайду. Она недалеко работает.

— Давайте я вас довезу.

— Я пешком хочу.

Мне стало неловко. Будто меня отпустили из неприятной обязанности, а я должна была отказаться от освобождения.

— Надежда, я действительно оплачу работу. Сколько бы…

Она перебила:

— Я поняла. Вы уже говорили.

Я замолчала.

— И ремонт, — добавила она. — Давайте вечером про потолок отдельно. Сейчас я не могу.

— Хорошо.

Она пошла вдоль улицы.

Я стояла возле машины и смотрела ей вслед, пока не поняла, что она может обернуться и ей станет неприятно от моего взгляда.

***

Ремонт оказался длиннее, чем я представляла.

Нужно было дождаться, пока всё высохнет. Согласовать мастера. Подобрать материалы. Надежда работала, мы тоже, и каждый визит приходилось встраивать в обычную жизнь.

Несколько раз она раздражалась.

Один раз я.

Она написала в половине восьмого утра, что мастер может приехать сегодня, а я уже ехала на работу и не могла ответить подробно. Мне захотелось сказать: «У меня вообще-то тоже есть дела».

Я написала, что перезвоню в обед.

В обед мы обе говорили сухо.

Никакой внезапной дружбы у нас не случилось.

Она не стала приглашать меня на ужин. Я не стала называть её близким человеком только потому, что увидела, как она плачет.

Мы договаривались, уставали, иногда неправильно понимали сообщения. Я сохраняла чеки. Муж ещё раз проверил все соединения и вызвал мастера к нашей машинке.

А альбом оставался в мастерской.

***

Через три недели Надежда позвонила:

— Забрала фотографии. Можете вечером спуститься?

Я пришла с тяжёлым чувством, уже приготовившись увидеть, сколько не получилось.

На столе лежали новые конверты.

Некоторые снимки выглядели почти как раньше. У некоторых остались пятна. Несколько превратились в такие бледные, неровные изображения, что я не сразу могла понять, кто там.

Фотографию с картошкой удалось сохранить не полностью.

Миска была видна. Руки тоже. Лицо стало нечётким, с повреждением возле щеки.

Надежда пододвинула её ко мне.

— Вот.

— Мне очень жаль.

— Я знаю.

Я ждала продолжения. Что всё не так страшно. Что главное — память. Что меня простили и можно наконец перестать чувствовать себя человеком, который принёс в чужой дом беду.

Но она ничего такого не сказала.

Вместо этого достала маленький листок.

— Вера предложила подписать всё, пока я помню. Кто здесь, где, какой год. Некоторые даты я не знаю. Напишу примерно.

На листке было написано: «Мама чистит картошку. Январь. Мне девятнадцать. Мы смеёмся про кудри».

— Хорошо придумала, — сказала я.

— Да.

Она убрала снимок в отдельный конверт вместе с листком.

Потом подняла глаза:

— Вы тогда правильно сделали, что не потянули сильнее.

Я кивнула.

От этих простых слов мне стало легче, хотя они ничего не отменяли.

***

В воскресенье я поехала к своей маме.

Привезла яблоки и пирог. Посидели, поговорили о её соседях. Потом я попросила достать альбом.

— Зачем? — спросила мама.

— Хочу кое-что посмотреть.

— Ты же всё видела.

— Не всё помню.

Она принесла красный альбом из шкафа. Села рядом.

На первой странице я была в коляске. Потом папа держал меня за руки возле моря. Дальше шли праздники, родственники, люди, чьи имена я знала только в детстве.

Я достала телефон.

— Давай я сниму. А ты расскажешь, кто здесь.

Мама поправила очки.

— Эта фотография плохая. У меня глаза закрыты.

— Всё равно.

— А вот здесь я хорошо получилась. Эту сними.

Я сняла обе.

На одном снимке мама стояла в дверях кухни с мокрыми волосами, завернув голову в полотенце. На ней был папин свитер. Лицо сердитое.

— Кто тебя здесь снимал?

— Отец твой. Всё с фотоаппаратом ходил. Я ему говорю: дай голову высушить, потом снимай.

— А почему в альбоме оставила?

Она посмотрела на фотографию.

— Не знаю. Свитер его тут.

Папы не стало одиннадцать лет назад.

Я знала, что мама скучает по нему. Но никогда не думала, что может хранить собственную неудачную фотографию из-за растянутого серого свитера.

Мы просидели почти до вечера.

Я путала двоюродных тёток. Мама сердилась:

— Ну как можно Зину с Лидой перепутать? Они же совсем разные.

Потом сама не смогла вспомнить фамилию женщины возле автобуса. Позвонила сестре. Они двадцать минут спорили, когда была та поездка.

Я слушала и записывала.

В какой-то момент мама устала, закрыла альбом и сказала:

— Всё, хватит. Я есть хочу.

Я пошла греть пирог.

Телефон лежал на столе. На экране была фотография молодой мамы в папином свитере — сердитой, живой, ещё не знающей, что однажды мне будет важно даже это её недовольство.

***

Недавно мы с Надеждой встретились у лифта.

Она несла продукты, я — пакет с мамиными контейнерами.

— Потолок нормально? — спросила я.

— Нормально. Только мастер краску на ручке оставил. Я оттёрла.

— Извините.

— Это уже не вы, — сказала она.

Лифт пришёл. Мы вошли.

Я рассказала, что съездила к маме и пересняла часть фотографий.

Надежда посмотрела на пакет у меня в руках.

— Еды дала?

— Конечно. Сказала, что мы с мужем совсем перестали нормально питаться.