**Подруга подарила мне свою первую книгу. На сорок седьмой странице я нашла фразу, которую сказала ей ночью и просила забыть**
Люда подписала книгу зелёной ручкой.
«Соне — без тебя этой истории не было бы».
Я стояла у двери, всё ещё в рабочей куртке, и улыбалась. Она обнимала меня одной рукой, другой придерживала пакет с такими же книгами. На следующей неделе собиралась устроить первую встречу с читателями в библиотеке и лично развозила экземпляры знакомым.
— Только прочитай до субботы, — попросила она. — Я тебя посажу в первый ряд.
— Зачем? Я сзади лучше вижу.
— Не вредничай. Мне спокойнее, когда ты рядом.
Мы дружили восемнадцать лет. Люда знала, где у меня лежат запасные полотенца, и без спроса доставала чашку из шкафа. Я помнила пароль от её старого компьютера, потому что когда-то помогала сохранять первые рассказы. Она писала их ночами, потом присылала мне: «Посмотри, живые люди получились или опять разговаривают как дикторы?»
Я читала. Иногда говорила, что героиня слишком долго объясняет то, что и так понятно. Люда спорила, убирала полстраницы, потом возвращала две.
Когда она решила напечатать книгу за свой счёт, я радовалась почти как за собственную. Мы вместе выбирали фотографию для страницы об авторе. Я одолжила ей серьги, в которых она и снялась: маленькие, с тёмными камнями.
Теперь на обложке была её фамилия, а внутри — посвящение мне.
Я поставила чайник, сняла куртку и села читать.
Первые двадцать страниц прошли быстро. Героиня жила в маленьком городе, работала в бухгалтерии, ухаживала за больной матерью. Такие истории я знала. И свою, и чужие. Люда давно говорила, что хочет написать о женщинах, у которых день начинается раньше всех и заканчивается, когда остальные уже спят.
Потом я встретила знакомую кухню.
В книге у героини над столом висела треснувшая плитка с нарисованной грушей. Она всё собиралась заменить её, но мать не разрешала: плитку привёз покойный отец.
Такая плитка была у нас. Только на ней была слива.
Я перевернула страницу.
Героиня прятала запасные простыни в коробку из-под зимних сапог. Мать называла её Сонькой, хотя по сюжету девушку звали Марина.
Люда, наверное, забыла поменять имя в одном месте.
Я перестала пить чай.
На сорок седьмой странице было написано:
«Когда она умерла, я впервые за два года проспала восемь часов. И мне страшно признаться, что утром я почувствовала облегчение».
Я знала эту фразу целиком. Сказала её Люде в половине второго ночи, через неделю после маминых похорон.
Больше никому.
***
Мама умерла восемь месяцев назад.
Последние два года ей было трудно передвигаться, и я переехала к ней. Свою квартиру оставила дочери, которая тогда заканчивала учёбу. Каждое утро помогала маме умыться, готовила завтрак, оставляла всё необходимое возле кровати и ехала на работу. Днём приходила помощница. Вечером возвращалась я.
Иногда мама была весёлая. Просила включить старую комедию, ругалась на ведущих по телевизору, учила меня солить суп, который я готовила уже лет тридцать.
Иногда ей было больно, страшно и одиноко. Она звала меня, стоило выйти из комнаты.
Я уставала. Сердилась. Потом стыдилась, что сержусь.
Люда знала всё это. Несколько раз оставалась с мамой, чтобы я могла сходить к стоматологу или просто пройтись по городу без телефона в руке. Привозила продукты, сидела со мной на кухне. Однажды приехала вечером и сказала:
— Иди полежи. Я здесь. Час тебя никто не тронет.
Я легла в одежде и проснулась почти через три часа. Люда всё ещё была рядом с мамой, и они спорили, кто из актёров красивее.
После похорон я несколько дней не могла привыкнуть к тишине. Просыпалась, потому что мне казалось, мама зовёт.
А потом однажды проспала всю ночь.
Об этом и рассказала Люде. Плакала в трубку, пыталась подобрать слова, чтобы не прозвучать чудовищем.
— Ты не чудовище, — сказала она. — Ты два года почти не спала.
— Только никому не рассказывай.
— Конечно.
И теперь моя фраза стояла на сорок седьмой странице.
Я перечитала её трижды. Потом встала и пошла в ванную, хотя была дома одна. Села на закрытую крышку стиральной машины с книгой в руках.
Почему-то на кухне оставаться было невозможно. Там до сих пор висела мамина плитка со сливой.
***
Люда ответила не сразу.
— Ну? — спросила радостно. — Уже читаешь?
— Да.
— Как тебе начало?
— Это моя мама.
В трубке стало тихо.
— Сонь, это художественная история.
— Простыни в коробке. Плитка. Моя работа. Мои слова после похорон.
— Я многое изменила. Там другая семья, другой город. И героиня совсем иначе поступает.
— Почему ты не спросила меня?
Люда выдохнула.
— Я думала, ты поймёшь, зачем я это написала.
— Тогда объясни.
— Чтобы женщины не боялись говорить, как им тяжело. Чтобы знали, что можно любить человека и уставать. Я не осуждаю героиню.
Я держала книгу так крепко, что согнула обложку.
— Я тоже не собиралась произносить это перед чужими людьми.
— Там нигде не написано, что это ты.
— Ты оставила моё имя в одном месте.
Пауза.
— Где?
Я назвала страницу.
Люда сказала что-то тихо, отодвинув телефон. Потом снова заговорила:
— Это ошибка. Исправлю в следующем тираже.
— А мою фразу ты тоже по ошибке оставила?
— Нет. Она важная.
— Для кого?
Люда не ответила.
Мы разговаривали минут двадцать. Всё время возвращались к одним и тем же словам. Она говорила, что книга помогает назвать то, о чём обычно молчат. Я отвечала, что собиралась молчать об этом не потому, что запрещаю другим говорить, а потому, что это было моё горе.
Под конец она спросила:
— Ты дочитала?
— Пока нет.
— Тогда дочитай. Прежде чем решать, что я с тобой сделала.
Я положила телефон и вернулась на кухню.
Дочитала до трёх ночи.
У героини были мои привычки, мой страх уснуть и не услышать мать, даже моя манера ставить чашки ручками в одну сторону. Но к концу книги она стала человеком, которого я не знала.
Она уходила из дома после ссоры. Оставляла мать одну. Не отвечала на звонки. Возвращалась слишком поздно.
Я понимала, что это выдумка.
Но рядом с выдумкой стояли подробности, которые могла рассказать только я. Они делали всё остальное похожим на правду.
Наутро я заклеила цветными бумажками места, которые узнала. К вечеру книга стала похожа на школьную тетрадь перед экзаменом: жёлтые, розовые, голубые полоски торчали с трёх сторон.
Люда прислала сообщение:
«Давай поговорим лично. Не хочу, чтобы мы так».
Я ответила: «Завтра».
***
Раньше мы встречались в кафе возле рынка. Люда всегда занимала место у окна, потому что там лучше было видно людей.
В этот раз я села к окну первой и положила книгу на стол.
Она пришла без обычной улыбки.
— Я всю ночь не спала, — сказала.
Я чуть не ответила: «Я тоже». Сдержалась. Не хотелось превращать разговор в соревнование, кому хуже.
Люда увидела закладки и убрала сумку со стола на соседний стул.
— Всё это ты отметила?
— Да.
Она открыла книгу посередине.
— Сонь, твоя мама не единственная держала простыни в коробке. И не единственная женщина пережила такое.
— Конечно. Но я единственная рассказала тебе именно эту историю, сидя на моей кухне. Ты была там. Поэтому и написала плитку.
Люда закрыла книгу.
— Я хотела, чтобы получилось настоящее.
— Получилось. Теперь я не знаю, кому ещё ты рассказала то, что услышала от меня.
— Я не ходила и не обсуждала тебя с людьми.
— Ты напечатала сто пятьдесят книг.
Она посмотрела в окно. На остановке мужчина пытался раскрыть большой зонт, который застрял в чехле. Раньше Люда сразу придумала бы, куда он идёт и почему спешит. Теперь молчала.
— Я не думала, что ты узнаешь себя настолько, — сказала она.
— А посвящение?
— Я благодарна тебе. Ты столько раз слушала мои тексты.
— Люда, там написано: «Без тебя этой истории не было бы».
Она опустила глаза.
Впервые за весь разговор я увидела, что она не подбирает новый довод, а слушает.
— Ты могла попросить, — сказала я. — Я бы отказала. Или согласилась на какие-то вещи. Не знаю. Но ты бы хотя бы узнала мой ответ.
— Если бы я спросила обо всём, что когда-либо слышала, я ничего не смогла бы написать.
— Я не прошу спрашивать обо всём. Я прошу не брать разговор, в котором я сказала: «Никому не рассказывай».
Официантка поставила перед нами кофе. Мы обе поблагодарили её слишком громко, как люди, которые хотят показать постороннему, что всё в порядке.
Люда подождала, пока она отойдёт.
— Что ты хочешь, чтобы я сделала?
Я приготовилась к этому вопросу, но ответ всё равно давался трудно. Мне хотелось сказать: «Верни тот вечер, когда я могла позвонить тебе и не думать, во что превратятся мои слова». Это было невозможно.
— Не представляй меня на встрече как человека, благодаря которому появилась книга. Не проси подтвердить, что всё здесь честно. И перестань раздавать её моим знакомым.
— Я только Галине дала.
Галина была маминой младшей сестрой.
— Ты дала книгу моей тёте?
— Она спросила, когда увидела фотографию. Я не могла сказать, что ей нельзя читать.
— Могла не дарить.
Люда потянулась ко мне через стол, но я отодвинула руку раньше, чем она успела коснуться.
Мы обе заметили это движение.
С той минуты стало ясно, что разговор касается уже не только книги.
***
Тётя Галя позвонила в тот же вечер.
Я сидела на кухне и чистила картошку. Увидела её имя на экране, положила нож.
— Соня, — сказала она, — я начала Людину книгу. Она мне подписала.
— Знаю.
— Там некоторые вещи похожи на вас с мамой.
Я смотрела на раковину. Капля воды висела на кране и никак не падала.
— Некоторые вещи она взяла из наших разговоров. Но то, что делает героиня, — не моя история.
— Я понимаю, что это книга.
Я молчала.
Тётя добавила:
— Ты чего испугалась? Я ведь знала тебя и сестру не по книге. Я приходила к вам.
Тогда я заплакала. Не красиво, не тихо. Закрыла лицо ладонью и долго не могла ничего сказать.
— Я действительно почувствовала облегчение, когда впервые выспалась, — произнесла наконец. — И мне до сих пор стыдно.
— Соня, твоя мама любила тебя. Она не хотела, чтобы ты всю оставшуюся жизнь доказывала ей, что достаточно устала.
Тётя говорила медленно. Я слушала её и понимала, что сама решилась рассказать. Она не требовала признания и не спрашивала, «правда ли то, что написано». Я могла остановиться, сменить тему, сказать только часть.
Мы проговорили почти час. Картошка потемнела в миске. Потом я сварила её и поужинала поздно, сидя под той самой плиткой.
***
На встречу с читателями я не пошла.
В субботу утром Люда написала:
«Твоё место будет свободно, если передумаешь».
Я долго смотрела на сообщение. Представляла, как она стоит перед людьми, нервничает, теребит серьгу, ищет глазами знакомое лицо. Я знала, что ей будет трудно. И всё ещё хотела, чтобы её книга кому-то понравилась.
Но прийти, сесть в первый ряд и улыбаться я не могла.
Ответила: «Не передумаю. Пожалуйста, не говори обо мне со сцены».
Она написала: «Хорошо».
Через неделю Люда принесла мои серьги. Не поднялась в квартиру: мы встретились возле подъезда. Она стояла с маленькой коробочкой в руках.
— Я отправила часть книг людям, которые писали отзывы заранее, — сказала она. — Уже не могу собрать их обратно. Остальные пока не продаю.
— Почему?
— Хочу перечитать. Отдельно от того, что я собиралась сказать этой историей.
Я не знала, что ответить.
— Извинение будет звучать мало, — продолжила она. — Но я должна его сказать. Я обещала тебе никому не рассказывать. А потом решила, что, если поменяю имя, обещание уже не относится к книге. Это было удобно для меня.
Я взяла коробочку.
— Да.
Люда кивнула. Она, кажется, ждала ещё чего-то. Может быть, объятия. Может быть, приглашения подняться на чай.
Я не пригласила.
— Я не могу сейчас разговаривать с тобой как раньше, — сказала я. — Даже когда хочется. Начинаю что-то рассказывать в голове и сразу думаю, где это потом появится.
Она посмотрела на дверь подъезда.
— Понимаю.
Не знаю, понимала ли до конца. Я сама только начинала понимать, сколько в нашей дружбе держалось на уверенности: мои неудачные слова останутся между нами.
Мы попрощались.
***
Прошло два месяца.
Люда иногда пишет о простых вещах. Спрашивает, забрала ли я зимние ботинки из ремонта. Присылает фотографию собаки, которая уснула поперёк входа в её подъезд. Я отвечаю не всегда сразу, но отвечаю.
Книгу я убрала на верхнюю полку. Цветные закладки оставила.
Недавно дочь приехала на выходные, увидела её и спросила:
— Ты собираешься когда-нибудь снять эти бумажки?
— Пока нет.
— Всё ещё злишься?
— Да. И скучаю.
Она не стала убеждать меня выбрать что-то одно.
В воскресенье мы разбирали мамины чашки. Я хотела оставить две, остальные отдать тёте. Дочь взяла маленькую, с отколотой ручкой, и сказала:
— Бабушка из неё всё время пила, хотя у неё были новые.
Я вспомнила, как мама спорила, что скол ей совершенно не мешает. Рассказала дочери, как однажды купила ей точно такую же чашку, а она всё равно доставала старую.
Мы смеялись. Потом дочь спросила, можно ли ей забрать эту чашку.
Я отдала.
У мамы было много привычек, смешных слов, нелепых упрямств. Я хотела помнить всё это и рассказывать о ней тогда, когда сама готова. В тот день рассказала ещё одну историю — про её первую попытку испечь хлеб.
Люде её пока не рассказывала.
**Как вы считаете: имеет ли автор право использовать чужую откровенность в книге, если меняет имена? Или некоторые разговоры должны оставаться только между двумя людьми?**
