В 61 год я впервые принесла свой рассказ в литературный кружок. Женщина рядом сказала: «Так пишут, когда хотят, чтобы их пожалели». Она не знала, что автор сидит в метре от неё
Я распечатала рассказ в трёх экземплярах. Потом ещё в двух: вдруг не хватит. Потом проверила, не осталось ли на последнем листе моего имени. Руководительница кружка попросила новые тексты присылать без подписи, чтобы обсуждать спокойнее. Я согласилась, но дома подумала: а вдруг все будут хвалить, а никто не узнает, что это я?
Мне стыдно признаваться в этой мысли. Но именно она пришла первой. Не страх критики. Желание, чтобы после тридцати лет работы в бухгалтерии кто-нибудь посмотрел на меня иначе.
Писать я начала после выхода на пенсию. Сначала записывала смешные разговоры, потом придумала женщину, которая всю жизнь шила другим платья, а себе так и не сшила. История была выдуманной, хотя некоторые детали я взяла из своего детства: зелёные нитки в жестяной коробке, мамину привычку придерживать ткань локтем, скрип педали. Героиня у меня много терпела, мало разговаривала и в конце смотрела на чужой праздник из тёмного окна.
Я плакала, когда дописывала. И решила, что если мне больно, значит, получилось хорошо.
Дочь прочитала и сказала:
— Очень трогательно, мам.
— А что именно?
— Ну… про женщину. И про платье.
— А конец?
— Грустный.
Я ждала большего. Дочь заметила моё разочарование и добавила, что у меня красивый язык. Мне стало приятно. Я даже не подумала спросить, где она остановилась или что показалось непонятным. Хотела только подтверждения, что мне пора в литературу.
В кружке собирались десять человек. Несколько моложе меня, остальные примерно моего возраста. Помещение было в небольшой библиотеке, стулья разные, на столе печенье, которое никто не ел, пока говорила руководительница. Её звали Алла, и она сразу объяснила:
— Мы обсуждаем текст. Не угадываем, кто автор, не оцениваем его жизнь. Если автор хочет, в конце может представиться. Если не хочет, не обязан.
Я сидела рядом с женщиной в бордовом свитере. Она принесла собственный термос и спросила, не мешает ли запах кофе. Мне показалась приятной. Я сказала, что не мешает, и мы обменялись улыбками.
Мой рассказ обсуждали вторым. Первым был смешной текст про мужчину, который завёл домашнюю закваску и стал заботиться о ней больше, чем о семье. Все смеялись, спорили о последней фразе. Я слушала внимательно, но пальцы уже держали край своей распечатки.
Алла прочла начало. Потом спросила, что запомнилось. Один мужчина похвалил коробку с нитками. Молодая девушка сказала, что видит кухню очень ясно. Я выпрямилась. Женщина рядом глотнула кофе и сказала:
— А мне не хватило человека. Есть добрая страдалица. Все вокруг пользуются ею, а она только вздыхает. Так пишут, когда хотят, чтобы их пожалели.
Я почувствовала, как жар поднимается от шеи к лицу. Она не смотрела на меня. Она даже не знала, что только что сказала это мне в ухо.
— Можно подробнее? — спросила Алла.
— Героиня ни разу не делает ничего неприятного. Не злится всерьёз, не ошибается. Зато про её уставшие руки говорится четыре раза. Я уже поняла, что руки уставшие. Мне интересно, зачем она соглашается шить и что ещё у неё в жизни есть.
Я открыла рот и сразу закрыла. Хотелось объяснить, что это история о невидимом труде, что такие женщины существуют, что она, наверное, просто не умеет сочувствовать. Но мужчина напротив сказал:
— Я согласен про руки. А вот жалости не заметил. Мне кажется, автор любит героиню и боится дать ей недостаток.
Девушка добавила, что не поверила финалу: героиня могла хотя бы прийти на праздник, раз её пригласили. Я чувствовала, как они разбирают мой рассказ на части, будто вещи из старой сумки. И самое неприятное — некоторые их замечания были точными.
Алла спросила, есть ли ещё мнения. Я сказала:
— Рассказ мой.
Женщина рядом повернулась. На лице у неё было не раскаяние, а неловкость.
— Простите, я не знала.
— А если бы знали, говорили бы другое?
— Мягче, наверное. Но смысл тот же.
Это мне совсем не понравилось. Я сложила листы, сунула их в сумку и сказала, что мне надо уйти раньше. Алла предложила остаться ещё на один текст. Я отказалась. На улице долго искала автобусную карточку, хотя держала её в руке.
Дома я объявила мужу:
— Больше не пойду. Там собрались люди, которым приятно унижать начинающих.
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Что сказали?
Я пересказала. Разумеется, выбрала самые обидные слова и почти не упомянула коробку с нитками, которую хвалили. Муж сказал, что они ничего не понимают. Я почувствовала облегчение, потом почему-то раздражение.
— Ты ведь рассказ не читал.
— Ты не давала.
— Сейчас дам.
Он читал медленно. Я ходила по комнате, заглядывала через плечо и спрашивала, на какой он странице. Наконец он поднял голову.
— Грустно.
— Это все говорят. А что ещё?
— Не обижайся, но я не понял, почему она не отказала третьей женщине. Первая дочь, вторая соседка, ладно. А третья кто ей?
— Она не могла отказать.
— Почему?
— Потому что такой характер.
— Тогда, может, покажи. Я бы ей посочувствовал, если бы понял. А сейчас думаю: скажи нет и ляг спать.
Я забрала листы. Муж осторожно спросил, надо ли было просто похвалить. Это было так честно, что я не смогла разозлиться на него как следует.
Ночью я проснулась и стала мысленно спорить с женщиной в бордовом свитере. Придумала ей зависть, неудачную жизнь, плохие отношения с матерью. Потом поймала себя: ничего этого я не знала. В моём рассказе героине нельзя было иметь недостатки, а реальной читательнице я уже выдала целую пачку, чтобы не слушать её.
Утром Алла написала: «Если захотите поговорить об обсуждении, я могу позвонить».
Я согласилась, приготовившись объяснить, почему их формат неправильный.
— Фраза про жалость была резкой, — сказала она. — Я должна была сразу попросить говорить о приёмах, а не о предполагаемом желании автора. За этим не уследила. Но вы можете отдельно решить, полезно ли что-то из самих замечаний.
— Я не готова к такому.
— Тогда можно сделать паузу. Или сначала присылать мне. Только я тоже буду спрашивать, где вы не убедили читателя.
— А если читатель просто не понимает?
— Такое бывает. Но если несколько разных людей не понимают одно место, я бы сначала посмотрела на это место.
Я спросила, хороший ли у меня вообще рассказ. Алла помолчала.
— В нём есть живые детали и пока слишком удобная для сочувствия героиня. Это не приговор. Это то, с чем можно работать, если вам интересно.
Мне хотелось оценки, которую можно поставить на полку и больше не трогать. Она предлагала работу. В шестьдесят один я внезапно оказалась начинающей, которой никто не обязан давать скидку за прожитые годы.
Несколько дней я не открывала файл. Потом перечитала и увидела свои четыре упоминания усталых рук. Удалила два. Третье оставила, четвёртое тоже: оно мне нравилось. Не все замечания я собиралась выполнять только потому, что они прозвучали уверенно.
Я стала писать сцену, в которой героиня отказывает заказчице. И вдруг выяснилось, что она не только добрая. Ей нравится, когда её считают незаменимой. Она иногда язвит про тех, кто покупает готовое. Она берёт работу бесплатно, а потом ждёт благодарности, о которой заранее не сказала. Мне было неприятно добавлять это. Будто я портила хорошую женщину. Потом стало интересно.
Конец я тоже изменила. Героиня пришла на праздник в старом платье, сердитая на всех. Не сияла, не танцевала в центре зала. Села рядом с чужим ребёнком и помогла ему достать из рукава конфету. А когда дочь спросила, почему она такая мрачная, сказала правду. Разговор не вышел красивым, зато впервые получился настоящим.
На следующее занятие я всё-таки пошла. Женщина в бордовом свитере — теперь я знала, что её зовут Рита, — села на другом конце стола. Я сама подошла.
— Мне было больно от вашей фразы.
— Понимаю. Я грубо сказала. Простите.
— Но про героиню я подумала. И про руки тоже.
— Вы переделали?
— Да. Только это не значит, что теперь всё хорошо.
— У меня тоже не всё хорошо. Сегодня мой текст будут разбирать. Я поэтому кофе вдвое больше взяла.
Её рассказ был про взрослого сына, который возвращается в родительский дом. Я заметила место, где диалог звучал ненатурально. Сначала хотела промолчать. Потом подумала, что моя месть молчанием не станет добротой.
— Мне трудно поверить этой фразе, — сказала я. — Он раньше разговаривал проще, а тут как будто выступает перед залом.
Рита нахмурилась. Спросила, какой именно фразе. Я показала. Она помолчала и сказала, что посмотрит. И я увидела: ей тоже неприятно. Просто она умеет оставаться за столом.
Мы не стали лучшими подругами. Иногда мне кажется, она чересчур категорична. Иногда ей кажется, я слишком защищаю своих персонажей. Но теперь мы можем спорить о странице, а не выдумывать друг другу испорченные жизни.
Мой рассказ пока нигде не напечатан. Я отправила его в один небольшой журнал и получила отказ без объяснения. В тот вечер опять расстроилась. Потом села писать другую историю — смешную, про женщину, которая считает себя отличной слушательницей, но не даёт никому договорить.
Муж прочитал начало и сказал:
— Вот это уже опасно. Ты меня сейчас выведешь под другим именем?
— Нет. Себя.
Он посмотрел на меня и засмеялся. Я попросила дочитать, прежде чем хвалить. Мне всё ещё очень хочется, чтобы хвалили. Но теперь я хотя бы иногда хочу узнать и то, что не получилось.
Как вы предпочли бы услышать мнение о своём первом творческом опыте: мягкую поддержку, даже если работа слабая, или честные замечания, которые могут сильно задеть?
