В 64 года я вышла на лёд, и дочь сразу включила камеру. Через десять минут снимать пришлось уже меня — но совсем не то, чего она ждала
Первым человеком, который посмотрел на меня с уважением в тот день, был мальчик лет восьми. Он стоял возле скамейки с одним зашнурованным коньком и одним босым носком и сказал:
— Вы тоже первый раз? Тогда не садитесь на эту лавку. Она мокрая. Я уже проверил.
Я поблагодарила его и поставила сумку на пол. Дочь отодвинула её ногой.
— Мам, тут грязно. Давай я подержу. И телефон дай, а то потеряешь.
— Телефон оставь мне. Вдруг придётся вызвать спасателей.
— Очень смешно. Я, между прочим, до сих пор не понимаю, зачем мы сюда пришли.
А я понимала. Хотя объяснить толком не могла.
За неделю до этого мы с внучкой рассматривали фотографии в моём старом альбоме. Она ткнула пальцем в снимок, где я сидела на деревянной изгороди, прижимая к груди чужие фигурные коньки.
— Ты каталась?
— Нет. Просто держала.
— А почему?
Потому что коньки были одни на троих. Потому что сначала поехала подруга, потом её брат, потом стало темно. Потому что мне было стыдно признаться, что я не умею. Потому что на следующий день я уже сказала всем, что умею, а после такой глупости учиться при свидетелях было совершенно невозможно.
Я не стала рассказывать внучке весь этот длинный перечень.
— Не получилось тогда.
— Сейчас получится, — сказала она и убежала искать зарядку.
Для неё между «тогда» и «сейчас» не лежали сорок семь лет, операции на шкафу с зимними вещами, выплаты, похороны, детские болезни, работа, где вечно некем заменить, и привычка соглашаться только на то, что уже умеешь.
Ночью я нашла страницу местного катка. У них были занятия для взрослых начинающих. Возраст в объявлении не указывали. Я решила, что это хороший знак, и написала: «Мне шестьдесят четыре. Я не каталась никогда. Возьмёте?»
Мне ответили: «Да. Возьмите перчатки. Начнём с самого простого».
Дочь, узнав об этом, посмотрела на меня так, как я когда-то смотрела на неё, когда она собиралась покрасить волосы в зелёный.
— Мам, ну зачем тебе? У тебя же всё хорошо.
— У меня всё хорошо и с волосами. Но ты в своё время всё равно купила краску.
— Я была подростком!
— Вот. А я им не была довольно давно. Может, соскучилась.
Она сказала, что поедет со мной. Я обрадовалась, пока не поняла: ехать она собирается в качестве передвижного запрещающего знака.
По дороге мы обсудили гололёд, мягкие тапочки, соседку тётю Тамару и мою предполагаемую способность отличать разумные желания от остальных. Тётя Тамара сломала руку на обычной лестнице, но дочь почему-то считала этот случай убедительным аргументом именно против моего катка.
— Ты можешь просто смотреть, — сказала она у входа. — Там кафе. Мы попьём кофе, посидим. Уже будет выход в люди.
— Лена, я не в заключении. Я вчера тоже выходила в люди. За картошкой.
В раздевалке выяснилось, что надевать коньки намного сложнее, чем принимать смелые решения в интернете.
Я наклонилась, шапка сползла мне на глаза, язык ботинка свернулся, шнурок выскочил из верхнего крючка. Дочь присела передо мной.
— Дай. Ты так до вечера провозишься.
— Подожди, я сама.
— Мам, ну не упрямься из принципа.
— Я не из принципа. Я хочу понять, как это делается. С тобой же я каждый раз сюда ходить не смогу.
Она подняла голову.
— Каждый раз?
Мальчик с одним коньком засмеялся. Его отец, стоявший рядом, сделал вид, что рассматривал шкафчики.
— Она серьёзная, — сообщил мальчик отцу. — Это надолго.
Инструктора звали Аня. Она была примерно возраста моей дочери и носила старую куртку с маленьким зашитым разрывом возле кармана. Мне почему-то сразу стало легче. Если человек работает на льду и не старается выглядеть как звезда из рекламы, возможно, и от меня никто не потребует красоты.
Аня спросила, чего я хочу от первого занятия.
— Хотела бы не опозориться, — ответила я.
— Это сложная задача. Давайте другую.
Я засмеялась.
— Постараться постоять?
— Вот это ближе. Сначала познакомимся со льдом.
Лена стояла за бортиком. Она уже держала телефон перед лицом.
— Мам, посмотри сюда! Я Маше отправлю. Она ведь тебя уговорила.
— Не сейчас.
— Я только начало сниму.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что именно мне не нравится. Не телефон сам по себе. Я люблю фотографии. У меня дома целый ящик фотографий с пальцами в углу кадра, заваленными горизонтами и людьми, которые не успели закрыть рот.
Но сейчас я ещё ничего не попробовала, а из меня уже делали маленькое семейное событие. «Смотрите, что наша бабушка придумала». Возможно, подпись была бы доброй. Возможно, все поставили бы сердечки. А я стояла с широко раскрытыми глазами и не хотела быть забавной бабушкой, которую покажут между котом и пирогом.
— Лена, убери, пожалуйста, — сказала я.
— Да я не собираюсь никуда выкладывать! Чего ты?
— Я хочу сначала сама здесь побыть. Без зрителей в телефоне.
Она опустила руку, но губы сжала. Я узнала это выражение. Когда-то она просила не рассказывать родственникам про её первый неудачный экзамен, а я отвечала: «Они же свои, что тут такого?»
Я вспомнила об этом, держа бортик обеими руками. Очень неудобный момент для внезапных педагогических выводов.
Аня ни во что не вмешалась. Просто спросила:
— Готовы?
— Нет.
— Хорошо. Тогда начнём неготовыми.
Я не полетела. Даже не поехала. Я осторожно переставила одну ногу, а вторая решила остаться там, где ей было спокойнее. Потом они поменялись мнениями. В результате я проехала примерно столько, сколько можно случайно сдвинуть стул на кухне.
Рядом занимались две женщины. Одна была полной, с красным шарфом, и повторяла своему инструктору:
— Вы руку не отпускайте. Я понимаю, вы не отпускаете. Просто напоминаю.
Вторая молчала, но выражение её лица было таким, будто она проверяла документы у льда и находила их подозрительными.
Никто на меня не смотрел. У всех хватало собственных проблем.
Это стало вторым большим открытием дня.
Я дошла до отметки на бортике, вернулась, присела. Аня сказала, что можно отдохнуть. Мне ужасно хотелось услышать: «Для вашего возраста замечательно». Но она сказала только:
— Вы всё время смотрите на ноги. Устали?
— Ноги — не знаю. Я за них устала.
На скамейке я расстегнула куртку. Лена принесла воду.
— Ну как?
— Как если бы у меня украли нормальные ступни и выдали две плохо воспитанные ложки.
Она рассмеялась. Впервые за утро без тревожной оговорки.
— Я бы тоже боялась, — сказала она.
— Так попробуй.
— Нет, я не про это. Я бы боялась прийти сюда и выглядеть глупо. Вот ты стоишь, рядом дети носятся… У них всё так легко.
— У них тоже не у всех. Там мальчик уже полчаса с лавки не встаёт.
Мой первый знакомый действительно сидел на прежнем месте. Теперь он был в двух коньках и ел яблоко с выражением человека, который выполнил достаточно обязательств на сегодня.
— А у тебя не было желания всё отменить? — спросила дочь.
— Было. В машине. Потом возле кассы. Потом когда шнурок застрял. Сейчас тоже есть.
— И зачем продолжать?
Я отпила воды.
— Пока интересно, что будет дальше. Если перестанет, сниму эти штуки и уйду.
Она посмотрела на лёд. Потом на прокатную стойку.
— Как думаешь, мой размер ещё есть?
Вот тут я могла бы испортить всё одной фразой. Например: «Ну наконец-то!» Или: «Я же говорила!» Или достать телефон и показать Маше, что её осторожная мама тоже решилась.
Но Аня махнула мне издали, и я сказала только:
— Спроси.
Лена вышла на лёд ближе к концу моего занятия. На её лице была такая суровая сосредоточенность, что я сразу перестала гордиться собой: вот человек, которому действительно тяжело согласиться на неловкость.
— Ты только не смейся, — сказала она.
— Я попробую. Но ты же знаешь, я не железная.
— Мам!
— Ладно. Не буду.
Сначала она держалась за бортик. Потом за меня. Это была плохая идея: устойчивостью я ещё не отличалась. Мы обе заметили это одновременно и расцепились, как два человека, которые обнаружили, что схватились за одну и ту же ненадёжную ручку.
Аня показала Лене, с чего начать. Я стояла рядом и вдруг услышала собственный голос:
— Ты не наклоняйся так сильно. И руки…
Дочь посмотрела на меня.
Я замолчала.
— Прости. Двадцать минут занимаюсь, а уже специалист.
— Семейное, — сказала Лена.
Мы смеялись, держась каждая за свой кусок бортика. К нам подкатился тот самый мальчик. Теперь он был увереннее всех взрослых в нашем углу.
— Я научился! — объявил он. — Правда, останавливаться ещё нет.
Его отец быстро пошёл за ним.
После катка мы ели бутерброды в маленьком кафе. Шапка оставила у меня на лбу красную полосу. Лена подняла телефон и остановилась.
— Можно теперь сфотографировать?
— Можно. Только у меня рот занят.
— Так ещё лучше.
На снимке я сижу с надкушенным бутербродом, растрёпанная, красная и очень довольная тем, что обе ноги снова умеют быть ногами. Никакого спортивного подвига на фотографии нет. На заднем плане сотрудник протирает стол, у дочери в углу кадра видна половина варежки.
Маша позвонила вечером.
— Бабушка, а ты теперь умеешь?
— Пока умею надевать коньки и медленно перемещаться возле стенки.
— Ну это уже не «никогда»!
Я согласилась. Хорошее слово — «уже». В нём достаточно места даже для небольшого шага.
На следующее занятие я пошла одна. Лена хотела отвезти, но у неё была работа, и я сказала, что доберусь сама. Без спора, без доказательств самостоятельности. Просто автобус ходил как обычно.
В раздевалке женщина в красном шарфе помахала мне.
— А вы снова! Я думала, одна я настолько упрямая.
— Я ещё не решила, нравится ли мне, — ответила я.
— Мне тоже. Но дома я точно не выясню.
Мы сели на сухую лавку. Она протянула мне шнурок, который я уронила, и стала рассказывать, как в прошлый раз по дороге домой купила булку и съела прямо возле магазина, потому что после занятий обнаружила совершенно детский голод.
Я слушала и завязывала коньки. Уже немного быстрее.
В моём возрасте у людей обычно спрашивают, что болит, когда выходить на пенсию и кто будет присматривать за внуками. Меня в тот день спросили другое:
— Вы сегодня до середины попробуете?
Я посмотрела на лёд, на свои руки в перчатках и на знакомую мокрую лавку.
— Посмотрим, — сказала я. — Я ведь только пришла.
