А кто её спрашивать будет?! Комната всё равно пустая стоит. Поручни Гена уже прикрутил, кровать я присмотрела. А Женька с фабрики уходит, дома будет свои торты лепить – вот и присмотрит за мамой заодно.
Это говорила золовка. На моей кухне, моей деревянной ложкой помешивая что-то в моей кастрюле.
Я стояла в прихожей с коробкой сливочного масла в руках. Двенадцать пачек, взяла на оптовой базе, у меня в субботу был торт на крестины. Дверь открыла тихо – думала, муж отсыпается после рейса. А он не спал. Сидел за столом и слушал сестру.
– Лар, ну с ней же поговорить надо, – сказал Стас без всякого напора, как говорят про погоду.
– Поговоришь. Когда маму перевезём. Поорёт и успокоится, она у тебя отходчивая.
Отходчивая. Я поставила коробку прямо на коврик и зашла на кухню, не снимая куртки.
– Отходчивая, – говорю. – Но не глухая. Добрый вечер, Лара.
Ложка звякнула о край кастрюли. Стас уставился в телефон, хотя экран у него был тёмный. А Лариса даже не покраснела. Выключила конфорку, вытерла руки о моё полотенце и повернулась ко мне всем корпусом, как на собрании.
– Ну раз слышала, тем лучше. Объяснять не надо. Мама одна на пятом этаже без лифта, Жень. С ходунками. Я к ней через день мотаюсь после смены, у меня свои двое и Гена с больной спиной. А у вас третий этаж, лифт, комната свободная.
– Комната не свободная. Там будет цех.
– Цех, – повторила она, будто я сказала «космодром».
Я три года откладывала на эту комнату. Стальной стол из закрытой столовой стоял у меня на балконе под плёнкой с июля. Самозанятость оформила ещё весной, заказы шли: крестины, выпускные, свадьбы поменьше. С первого декабря я уходила с фабрики-кухни, где двенадцать лет простояла у кондитерского конвейера с шести утра.
Ремонт был ровно под это. Гена – Ларисин муж, у него своя бригада, и позвала его я сама: по-родственному, думала, надёжнее. Договор на сто девяносто тысяч за работу, смета на трёх листах, моя подпись на каждом. Аванс, сто двадцать тысяч, я отдала ещё в сентябре.
– Маме помогу, – сказала я. – Сиделку оплачу, продукты буду возить, по воскресеньям сама приезжать. Жить у нас – нет.
– Деньгами, значит.
– Чем могу.
– А Стас ей кто? Не сын?
Стас ковырял ногтем этикетку на бутылке с квасом. Отдирал по полоске и складывал полоски в кучку возле солонки.
Лариса сняла с крючка шарф цвета варёной свёклы, подумала, повесила обратно и ушла без него. Хлопнула дверью так, что в прихожей упала ложка для обуви. Шарф потом провисел на крючке неделю, никто его не трогал.
***
Ночью Стас сознался. Лёжа на спине, в потолок.
Договорились они с Геной ещё две недели назад. Поручни в ванной, трап вместо ванны, чтобы маме не перешагивать бортик. В маленькой комнате – розетка у будущей кровати, выключатель пониже, мягкий линолеум вместо моего керамогранита: на плитке ведь скользко.
– Мама по телефону плачет, Жень. Говорит, сидит как в клетке.
– Почему ты мне не сказал?
– Боялся, что ты скажешь нет.
– Правильно боялся.
Он отвернулся к стене. А я до трёх ночи смотрела, как по потолку ползёт свет от фар.
Утром позвонила начальнице и поменялась сменой. Две недели я приходила домой в девятом часу вечера и в маленькую комнату заглядывала разве что поправить плёнку. Ванну, как сказал Стас, «временно увезли к Гене в гараж, чтобы плитку класть». Я поверила. С чего бы мне не верить.
Теперь я ходила по квартире со сметой в руках.
Отдельной линии под второй духовой шкаф не было. Толстый кабель, который я сама выбирала в строительном и за который отдала восемь тысяч, лежал свёрнутым в углу. Вместо него – обычная розетка на уровне колена у стены, где по Ларисиному плану встанет кровать. На полу – линолеум с рисунком под светлый дуб. В ванной – трап в полу и два блестящих поручня.
Позвонила Гене.
– Так Лара сказала, ты в курсе, – ответил он спокойно, у него на фоне ревела болгарка. – Мне какая разница, я делаю, что скажут.
– В договоре стоит моя подпись. Не Ларина. Ванна где?
– На свалке. Чугун, кому он нужен. Жень, ты это с Ларой решай. И вообще, там за допработы набежало, я посчитаю.
– Работы останавливаешь до моего слова.
– Да пожалуйста.
Положил трубку первым.
Я вышла на балкон к своим коробкам с керамогранитом. Посчитала два раза, потом третий.
Коробок было девять. Покупала я одиннадцать.
Восемьдесят шесть ступенек
В субботу я испекла пирог с капустой и поехала к свекрови.
Пятиэтажка на Садовой, подъезд с вечно открытой дверью, на двери объявление про потерявшегося волнистого попугая Кешу. Висело оно третью неделю, кто-то уже пририсовал попугаю шапку. Пока поднималась, считала ступеньки. Восемьдесят шесть. На четвёртом этаже остановилась передохнуть, а мне всего сорок восемь.
Валентина Ильинична открыла не сразу. Я слышала, как постукивают по линолеуму резиновые ножки ходунков, как она переводит дух у двери.
– Женечка. А я не одета.
Одета она была в халат с пуговицами до горла и пуховый жилет поверх. Пахло валерьянкой и жареным луком. На холодильнике висел магнит из Анапы с отбитым углом – дельфин без хвоста.
Мы пили чай. Пирог она хвалила честно, со второго куска, а не из вежливости. Рассказала, что последний раз выходила на улицу в августе, когда Дима, Ларисин сын, снёс её на руках до лавочки, а потом поднимал обратно. Теперь смотрит во двор с табуретки у окна. Знает, у кого из соседей новая машина, а у кого собака хромает.
– Я ведь не просилась, Жень, – сказала она в чашку. – Это Лара. Ты на неё не сердись, ей правда тяжело.
– Я не сержусь. Я хочу, чтобы меня спрашивали.
Она кивнула, будто это и так было ясно.
Я предложила ей то же, что Ларисе. Сиделка три раза в неделю, плачу я. Продукты, аптека. По воскресеньям сама. Валентина Ильинична слушала и разглаживала ладонью клеёнку, какую-то невидимую складку.
– Это ты с Ларой. Она всё решает.
Лариса пришла через полчаса, с пакетами из «Магнита», прямо после ночной смены на молокозаводе. Увидела меня, пирог, чашки. Поставила пакеты на пол и села на табуретку в прихожей, не снимая сапог.
– Сиделку, значит, нашла, – сказала она. – Чужую тётку в мамин дом.
– Не чужую. Через месяц мама будет её знать лучше, чем меня.
– А сын? Стас ей кто, сосед?
– Сын. Вот пусть сын и решает – со мной, а не у меня за спиной.
Она помолчала. Потом заговорила тише и смотрела уже не на меня, а на вешалку.
– Я в мае её к хирургу спускала. На себе, с Димкой. Пять этажей. Она всю дорогу извинялась, что тяжёлая. У меня потом три дня спина не разгибалась, а на смену надо. Я два года через день сюда, Жень. Два года.
Она потёрла глаз тыльной стороной ладони, быстро, будто соринка попала. Я стояла с полотенцем в руках и не знала, куда его деть.
– Ладно, – сказала Лариса уже обычным голосом. – Иди. Пирог оставь.
Пока спускалась, вспомнила почему-то свою первую клиентку. Она заказала торт в виде трактора для деда на семидесятилетие, я три ночи лепила колёса из мастики. А дед резать торт не дал, поставил в сервант и любовался, пока тот не засох. Впрочем, не о том речь.
***
В понедельник я позвала Гену поговорить по-хорошему.
Приехал он к обеду. От него пахло мандаринами, хотя до Нового года было два с лишним месяца. Прошёлся по квартире хозяином, постучал костяшкой по поручню.
– Добротно сделано. Маме понравится.
– Гена, давай так, – сказала я. – Поручни оставь, я за них даже заплачу. Ванну верни, линию под шкаф протяни, плитку положи. Всё по смете. Остаток отдам, как договаривались.
Он достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок.
– Тут вот. Допработы. Демонтаж ванны, вывоз, трап, поручни, перенос розеток. Сорок шесть тысяч.
– Я их не заказывала.
– Стас заказывал. Он муж, вы семья.
– Договор со мной. Его подписи там нет.
– Ну и что мне теперь, ванну со свалки обратно тащить? – Он развёл руками. – Короче. Или доплачиваешь, или бригада больше не выходит. Материалы твои я не трогал.
– Две коробки керамогранита.
– Не было никаких двух коробок.
Ушёл, оставив листок на подоконнике.
Вечером я села на кухне писать претензию. На имя ИП Зуева Геннадия Петровича, от руки, потом перепечатала на работе в двух экземплярах. Работы выполнены с отступлением от сметы, без моего согласия. Ванна демонтирована и вывезена. От исполнения договора отказываюсь. Прошу в течение десяти дней вернуть неотработанную часть аванса, восемьдесят четыре тысячи из ста двадцати, и возместить стоимость новой ванны с установкой, ещё тридцать одну тысячу. Оплачивать работы, которых я не заказывала, не буду.
На почте отправила ценным письмом с описью вложения. Квитанцию прилепила магнитом к холодильнику.
А в одиннадцатом часу пискнул телефон. Семейный чат, куда Лариса когда-то сама меня добавила. Писала она:
«Девятого перевозим маму. Мужики, газель в десять, кто сможет – помогите с вещами».
Подсолнухи на чужой фотографии
Объявление мне показала Зоя, сменщица по конвейеру. Её младший искал квартиру поближе к колледжу, и в перерыв она листала «Авито» прямо над противнями с безе.
– Глянь, Жень. Однушка на Садовой, недорого. Двадцать две плюс свет.
Я глянула. Кухня, ковёр на стене, балкон с лыжами. И шторы. Жёлтые, с подсолнухами, я сама их вешала в августе, когда у Валентины Ильиничны оборвался карниз. Отвёртку тогда ещё у неё потеряла, так и не нашла.
«Свободна с десятого ноября. Без животных. Звонить Ларисе».
– Позвони, – попросила я. – Спроси, сдана или нет.
Зоя позвонила, она человек простой. Лариса ответила ей бодро и вежливо, совсем другим голосом, чем мне. Квартира уже сдана, семья с ребёнком, задаток взят, заезжают десятого.
Зоя положила телефон экраном вниз и посмотрела на меня.
– Это ж твоей свекрови квартира?
– Её.
– А она сама где жить будет?
– У меня, получается. Только мне об этом забыли сказать.
Вот откуда девятое.
Стасу я позвонила из раздевалки, сидя на лавке между чужими куртками.
– Ты знал?
Он молчал так долго, что я проверила, не сбросилось ли.
– Знал. Жень, это не Ларе. Это Димке. Он весной без работы остался, три платежа по ипотеке пропустил, банк уже письма шлёт. Двадцать две тысячи – почти его платёж. Пока не устроится.
– А мама знает, что её квартиру сдают?
– Знает. Сама договор с жильцами подписала. Говорит, лишь бы Димке помочь, а она где угодно доживёт.
– То есть маму – ко мне, а мамину квартиру – под Димкину ипотеку. И всё это без меня.
– Ну а что было делать?
– Спросить.
Сказала и сразу пожалела. Голос у меня стал Ларисин. Тот, бодрый, для чужих.
***
Ночью я не спала. Пошла в маленькую комнату, села на перевёрнутое ведро из-под шпаклёвки. Пахло новым линолеумом, сладко и химически. На стене торчала розетка на уровне колена, для лампы у несуществующей кровати.
И вспомнила маму. Свою.
Когда у неё начались провалы в памяти, её забрала к себе моя старшая сестра Таня, в Череповец. Я тогда только купила эту квартиру: ипотека, работа в две смены. Переводила Тане каждый месяц, сколько могла, и приезжала два раза в год с тортом. Мама умерла у Тани. А Таня ни разу, ни единого разу не сказала мне, что я откупалась.
Я и сейчас помню, как она молчала по телефону.
Взяла телефон, открыла семейный чат. Написала: «Ладно, везите». Посидела с этими словами минут десять, палец над кнопкой. Может, Лариса права. Может, я. Может, обе. Стёрла по одной букве.
Почтовое уведомление вернулось ко мне ещё в конце октября: Гена получил письмо двадцать третьего. Десять дней истекли второго ноября. Ни звонка, ни перевода, ни строчки.
Третьего я пошла к юристу в консультацию у рынка. Молодой парень в свитере с оленями, на подоконнике у него в банке из-под майонеза рос кактус, кривой, весь в одну сторону. Он прочитал договор, смету, претензию, посмотрел фотографии трапа и розетки.
– Дополнительные работы без согласия заказчика подрядчик делать не вправе, и платить за них вы не обязаны, – сказал он. – Заказчик тут вы, а не муж. Отказ от договора вы ему направили. Неотработанный аванс он обязан вернуть, ванну тоже, как убытки. Пишем иск. Только до подачи копию надо ему отправить или вручить – так положено.
– А свекровь? – спросила я. – Муж может её к нам вселить?
– Квартира ваша, до брака покупали?
– За восемь лет до свадьбы.
– Тогда никого без вашего согласия вселить нельзя. Ни мужу, ни его сестре. Ключи у бригады есть?
Ключи у бригады были. У Гены и, как я теперь понимала, у Ларисы. Это ведь она в прошлую пятницу заходила днём, пока меня не было, полить мой фикус. Я ещё удивилась тогда, а потом забыла.
Пятого пришёл мастер и поменял личинку замка. Пожилой, молчаливый, в вязаной жилетке, работал минут двадцать и всё время насвистывал что-то из старых фильмов. Две тысячи четыреста с работой, чек я сложила в папку к договору. Один новый ключ положила Стасу на тумбочку. Он вечером долго вертел его в пальцах, будто первый раз видел ключи.
– А маме ты что скажешь?
– Маме? – Я пожала плечами. – То, чего ей до сих пор никто не сказал.
Он не ответил. Ушёл курить на балкон, к моему столу под плёнкой, и стоял там, пока не замёрз.
Девятого я с утра отпросилась с работы.
Ключ вошёл наполовину
Газель встала под окнами без пяти десять. Из окна на лестнице я видела: Дима за рулём, Гена вылезает из кабины, Лариса откатывает боковую дверь. На заднем сиденье – белый пуховый платок. Валентина Ильинична.
Я вышла на площадку и закрыла за собой дверь.
Поднимались они шумно. Гена нёс клетчатую сумку и складной стул для душа, Лариса – две пачки постельного белья в магазинной упаковке и горшок с алоэ. Стас шёл последним, с коробкой, на которой маркером было написано «кухня». Вниз он ушёл ещё в половине десятого. Ничего мне не сказал, я ничего не спросила.
– О, встречаешь, – сказала Лариса. – Открывай, руки отваливаются.
– Не открою, Лара. Мама сюда не переедет.
Она поставила алоэ на ступеньку, достала из кармана свой ключ – тот, что Гена сделал ей в начале ремонта. Сунула в скважину. Ключ вошёл наполовину и встал.
– Это что?
– Замок новый.
– В смысле новый? – Гена опустил сумку. – Ты чего удумала?
Я протянула ему конверт.
– Копия иска, Гена. Неотработанный аванс и ванна. В понедельник подаю. Распишись на моём экземпляре, что получил.
– Ничего я подписывать не буду.
– Тогда отправлю почтой.
Гена посмотрел на Стаса. Стас смотрел на коробку с надписью «кухня».
Лариса начала тихо, а закончила так, что на четвёртом этаже приоткрылась чья-то дверь и сразу закрылась.
– Ты маму на улицу выставляешь? У меня завтра люди в её квартиру заезжают! Задаток взят! Ей восемьдесят один год, ты понимаешь вообще?
– Людей заселяла ты. Задаток брала ты. Меня никто не спросил, Лара. Ты же сама сказала – кто меня спрашивать будет.
– Я сгоряча сказала!
– Ты Стасу сказала. На моей кухне. Моей ложкой.
– Подавись своей ложкой.
Отвечать я не стала. Достала из кармана бумажку с телефоном сиделки, которую нашла через знакомую из поликлиники: Нина Аркадьевна, бывшая медсестра, живёт в соседнем от свекрови доме.
– Три раза в неделю, плачу я. Как обещала. Предложение в силе.
Лариса не взяла. Бумажка так и осталась у меня в руке.
– Стас, – сказала она. – Ну скажи ей. Ты мужик или кто?
Он стоял долго. Потом поставил коробку на ступеньку и забрал у сестры бельё.
– Пошли, Лар. Звони своим жильцам, пусть ищут другое. Я с мамой поживу. У неё.
– А Димкина ипотека?
– Не знаю. Я не знаю, Лар.
На меня он не посмотрел. На дверь тоже.
Из окна на лестнице я видела, как Гена закидывает сумку обратно в газель. Белый платок на заднем сиденье не шевелился. Я стояла и ждала, что Валентина Ильинична поднимет голову. Не подняла. А может, подняла, просто стекло бликовало. Не знаю.
***
Деньги Гена вернул через две недели, тремя переводами, без единого слова в назначении платежа. Восемьдесят четыре тысячи, ровно. За ванну не дал ничего, передал через Стаса: пусть подаёт, если хочет. Иск я так и не подала. Ванну купила новую, акриловую, на свои.
Комнату доделала бригада Зоиного племянника. Линию под шкаф протянули за два дня, стальной стол занёс с балкона сосед с девятого этажа, керамогранита не хватило ровно двух коробок. Докупила. Где те две – не знаю до сих пор.
Сейчас середина декабря. С фабрики я ушла, как и собиралась. Заказов хватает: корпоративы, детские дни рождения, одна свадьба на тридцать человек.
В первое воскресенье Стас долго стоял в дверях маленькой комнаты. Смотрел на стальной стол, на новый духовой шкаф, на плитку.
– Красиво, – сказал. И пошёл на кухню есть суп.
Живёт он теперь на Садовой. По субботам выносит мать на руках во двор, до лавочки и обратно, договорился в поликлинике о враче на дом, взял себе рейсы покороче. По воскресеньям приезжает ко мне. Ест суп, сидит на кухне часа два, рассказывает, что у матери опять болит колено. Ночевать не остаётся.
Жильцы, говорят, нашли другую квартиру, Лариса вернула им задаток. Из семейного чата меня удалили в тот же вечер. Кто – она или Дима, не помню уже, да и неважно.
В прошлое воскресенье Стас поставил на стол трёхлитровую банку огурцов.
– От мамы. Велела передать.
Без записки. Я так и не поняла, что она хотела этим сказать.
Банка стоит в холодильнике. Я её не открываю.
Скажите честно, как есть. Надо было мне в то утро открыть дверь и пустить Валентину Ильиничну хотя бы до весны, а с Ларисой, Геной и их планами разбираться потом? Или правильно, что не открыла?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
