«Ну все, я подумал, возвращаюсь», – весело сказал муж в трубку через месяц после ухода. Мой ответ его удивил
Аня как раз высыпала макароны в кипящую воду, когда на подоконнике зажужжал телефон, и половина рожков ушла мимо кастрюли прямо на конфорку. Плита в этой кухне была электрическая, грела медленно, а остывала еще медленнее, и макароны сразу запахли горелым тестом. На экране светилось короткое «Витя», так он был записан у нее все одиннадцать лет.
Она смахнула рожки полотенцем в раковину и взяла трубку, держа ее чуть на отлете.
– Анька, привет! – Виктор говорил громко и бодро, как раньше, когда звонил с работы спросить, взять ли хлеба. – Ты дома?
– Дома.
– Слушай, я тут подумал… – В трубке хлопнула дверца машины. – Ну все, я подумал, возвращаюсь. Хватит уже дурака валять, правда? Давай я завтра после работы заскочу к Сереге, заберу сумку, и вечером буду дома. Ты котлет сделай, а? Я по твоим котлетам соскучился, у Сереги одни пельмени, у меня от них уже изжога.
Он засмеялся в трубку, очень довольный собой. Аня смотрела, как в кастрюле поднимается белая пена и ползет к краю. Месяц назад от такого звонка она побежала бы за фаршем прямо в домашних тапках, а потом до ночи мыла бы полы, чтобы он вошел в чистую квартиру.
– Ань? Ты чего молчишь? Связь, что ли, пропала…
– Витя, не надо завтра приезжать, – сказала она и убавила огонь. – Я уже сдала нашу квартиру.
На том конце стало так тихо, что Аня расслышала, как у него в машине щелкает поворотник. Потом Виктор дважды шумно выдохнул в трубку, будто поднимался пешком на девятый этаж.
– В смысле сдала? – спросил он совсем другим голосом. – Кому сдала?
– Хозяйке. Договор расторгла, ключи отдала.
– Ты прикалываешься сейчас?
Пена все-таки перевалила через край и зашипела на плите. Аня сдвинула кастрюлю и промолчала, потому что объяснять такое под шипение воды было глупо. Виктор подождал, буркнул, что они еще разберутся, и отключился первым. Макароны она в тот вечер переварила и ела их стоя, прямо из дуршлага, обжигаясь и почему-то улыбаясь.
Месяц назад все началось с двадцати двух тысяч. До пятого числа, когда хозяйке квартиры переводили аренду, оставалось четыре дня, а на общей карте не хватало ровно этой суммы. Аня положила телефон с открытой выпиской прямо поверх его тарелки с гречкой.
– Это что такое? «Спортмастер», двадцать две тысячи. Витя, у нас пятого аренда!
– Это палатка, – Виктор даже не поднял головы. – Мы с Серегой на майские едем, я тебе говорил.
– Ты мне ничего не говорил!
– Говорил. Ты, как всегда, мимо ушей пропустила.
– А пятого я чем платить буду? Палаткой твоей?
Виктор отодвинул телефон вилкой, так брезгливо, будто на тарелку упал таракан. Потом встал, и стул проехал ножками по линолеуму с визгом, от которого у Ани свело зубы.
– Опять начинается! Я в этом доме кто, на зарплате у тебя? Ты на меня смотришь как на квартиранта, который за свет не доплатил! Каждую копейку мне в нос тычешь! Ты меня вообще уважаешь хоть немного?
– Я тебя спрашиваю, где деньги на квартиру!
– А я тебя спрашиваю про уважение! – Он уже махал руками, задел локтем полотенце на крючке, и оно упало на пол. – Все, хватит. Надоело.
Он ушел в комнату, и Аня услышала, как с грохотом отъехала дверь шкафа-купе. Спортивная сумка, синяя, с порванной молнией на боковом кармане, полетела на диван, следом посыпались футболки, джинсы, зарядка от ноутбука. Аня стояла в дверях комнаты и молчала. За последние два года Виктор собирал эту сумку семь раз, она считала, и каждый раз сумка до вечера стояла в прихожей, а потом сама собой разбиралась обратно.
– Поживу пока у Сереги, – сказал он, застегивая молнию рывками. – А ты посиди одна, подумай. Ты в семье ничего не понимаешь, Аня, вот вообще ничего. Семья – это когда мужику доверяют. Посмотрю я, сколько ты одна протянешь. Неделю? Две?
– Иди уже, – сказала она.
Он постоял в прихожей, явно ожидая, что она выйдет и схватит его за рукав. Аня ушла на кухню и стала соскребать его недоеденную гречку в мусорное ведро. Дверь хлопнула так, что на вешалке закачались пустые плечики.
Через три дня, в очереди в аптеке, ей пришло сообщение: «Мне хорошо одному. Я наконец понял, как устал от семейной жизни. Не звони пока». Аня перечитывала его так долго, что фармацевт дважды повторила: «Женщина, следующая, вы будете брать или нет?» Она купила пластырь, который ей был совершенно не нужен, и вышла на улицу, сжимая коробочку в кулаке до хруста картона.
Первые дни она все-таки ждала, хотя сама себе в этом ни за что бы не призналась. Она оставляла свет в прихожей до полуночи, покупала его йогурты с черникой, вздрагивала от лифта. На пятый вечер Аня открыла холодильник, увидела там четыре нетронутых йогурта и вдруг выбросила их все разом, не вскрывая, вместе с пакетом.
Потом она достала с антресоли старую тетрадку в клетку, куда когда-то записывала расходы, и села с калькулятором. Цифры в тетрадке выходили злые и простые. Аренда этой двушки на окраине съедала тридцать пять тысяч, коммуналка еще шесть, а ее зарплата администратора в стоматологии была восемьдесят. Почти половина уходила на стены, в которых она теперь жила одна и до работы от которых ехала час двадцать с пересадкой.
– Лариса Николаевна, вам бухгалтер по вечерам все еще нужен? – спросила она на следующий день у хозяйки цветочного магазина, который был через стенку от клиники.
Лариса, полная, громкая, в зеленом фартуке, оторвалась от роз и посмотрела на Аню поверх очков.
– Мне-то нужен, а ты-то куда? У тебя ж муж.
– Был муж. Возьмете или нет?
– Ну, возьму, – Лариса пожала плечами и сунула ей в руки охапку накладных, перетянутых резинкой. – Только у меня тут бардак с января, сразу говорю.
Бардак у Ларисы действительно оказался жутким. Аня разбирала накладные по вечерам прямо на прилавке, среди ведер с хризантемами, и домой приезжала к десяти, с руками, пахнущими мокрыми стеблями. Через две недели она пошла смотреть студию в доме напротив клиники. Хозяин, сухой дедок в пиджаке поверх спортивного костюма, показал ей девятнадцать метров с окном во двор и спросил, глядя на ее руку без кольца:
– Одна будете жить?
– Одна, – сказала Аня и сама удивилась, как легко это вышло.
Договор она подписала там же, на подоконнике, потому что стола в студии не было. Студия стоила двадцать четыре тысячи в месяц, а до работы отсюда было восемь минут пешком. Вечером она позвонила старой хозяйке, Тамаре Ильиничне, и сказала, что съезжает.
– А Витя-то согласен? – осторожно спросила та.
– Вити тут нет, Тамара Ильинична. Плачу я, значит, и решаю я.
Сереге она позвонила в тот же вечер. Он долго мычал в трубку и что-то жевал.
– Ань, ты это… Ты погоди, может. Он же вернется, ну, ты его знаешь.
– Сереж, у тебя гараж есть. Забери его вещи, пожалуйста, в субботу, я все сложу в коробки. Я их в чужую квартиру таскать не собираюсь.
– Да он меня убьет.
– Значит, не говори ему пока, – сказала Аня. – Он же просил не звонить.
Серега приехал в субботу, хмурый, на чужой «Газели», и молча носил коробки, стараясь не смотреть на нее. Последней он вынес из прихожей удочки и уже в дверях обернулся, как будто хотел что-то сказать, но только махнул рукой.
Через пару дней, когда Аня ехала с коробками уже в новую квартиру, пришло сообщение от Виктора: «Как дела?» Он написал это без смайлика и без единого лишнего слова. Аня набрала длинный ответ про палатку, про аптеку, про пятое число, стерла его целиком и написала: «Нормально, справляюсь». Он больше ничего не прислал, ни в тот день, ни потом.
На следующий день после его веселого звонка Виктор позвонил в половине двенадцатого, когда у стойки регистратуры сидели три пациентки и мальчик с флюсом. Аня успела только снять трубку, а он уже кричал.
– Ты серьезно квартиру сдала?! Я стою под дверью, тут бумажка приклеена, «Кузнецовы», и звонок какой-то новый! Мне мужик какой-то в трусах открыл, Аня! В трусах!
– Да, Виктор, – сказала она, прикрыв трубку ладонью.
– Что «да»?! А вещи мои где? Компьютер мой где, куртка зимняя?
– В гараже у Сереги. Я его попросила забрать еще неделю назад.
– У Сереги?! – Виктор задохнулся. – Неделю назад?! И он мне ни слова, я с ним в одной комнате сплю, он мне ни слова не сказал!
Пациентки у стойки дружно подняли головы от телефонов. Аня встала, взяла с собой стопку медицинских карт, будто шла по делу, и вышла в коридор у рентгеновского кабинета.
– Ты все назло делаешь, – говорил Виктор, уже тише, но со злой дрожью. – Специально, да? Чтобы я пришел, а тут Кузнецовы? Чтобы перед соседями опозорить? Баба Валя с третьего этажа на меня смотрела как на бомжа!
– Витя, я не собиралась держать твои вещи в чужой квартире, пока ты там решаешь, нужна тебе семья или не нужна. Мне за эту квартиру платить было нечем. Ты помнишь, на что ушли деньги пятого числа?
– Опять ты про палатку!
– Я про квартиру.
Он замолчал, и Аня слышала, как где-то у него во дворе орет сигнализация и кто-то хлопает подъездной дверью. Стопка карт в ее руке съехала набок, и она поправила ее о колено.
– А ты вообще меня ждала? – вдруг спросил Виктор, и в голосе его не осталось ни крика, ни бодрости.
Аня посмотрела на верхнюю карту, где было написано чужое имя, Соколова Е. В., пломба, сорок шестой зуб.
– Первые несколько дней ждала, – сказала она. – Потом перестала.
Виктор что-то хотел ответить, но в коридор выглянула медсестра и позвала Аню к стойке, и она нажала отбой, не дослушав.
Он написал вечером, что хочет нормально поговорить, по-человечески, без телефона. Аня согласилась и назначила ему «Корицу», маленькое кафе за углом от клиники, где они когда-то, в первый год брака, обедали почти каждый день, потому что Виктор тогда работал через дорогу и бегал к ней в перерыв.
Он пришел раньше нее и уже сидел у окна с букетом таких огромных бордовых роз, что официантка не нашла для них вазы и принесла трехлитровую банку из подсобки. Виктор был в новой рубашке, гладко выбритый, и на подбородке у него краснел свежий порез. Он вскочил, когда она вошла, неловко чмокнул ее в щеку и сразу заговорил, глядя куда-то в солонку.
– Ань, я все понял. Правда, все понял. Я там у Сереги месяц прожил и знаешь… Серега мне сразу говорил: не гони, Витек, не руби сгоряча. А я, дурак, думал, свобода, никто не пилит. – Он хмыкнул и потер запястье. – А какая свобода? Носки сам стирай, жрать нечего, Серега храпит, как трактор. По вечерам сидим как два деда перед телевизором. Я понял, что неправ был. С палаткой этой тоже. Я ее, кстати, могу сдать обратно, там чек есть.
– Палатку можешь не сдавать, – сказала Аня. – Майские же.
– Да какие майские! – Он махнул рукой и чуть не задел банку с розами. – Я серьезно, Ань. Я домой хочу.
Официантка поставила перед Аней сырники, перед ним кофе, и Виктор тут же насыпал в кофе три пакетика сахара, как всегда, когда нервничал. Аня разрезала сырник вилкой пополам и не стала есть.
– Вить, а почему именно сейчас? – спросила она. – Почему не через неделю, не через три дня? Ты месяц молчал, а позвонил веселый, будто из командировки.
Виктор пожал плечами и долго мешал ложечкой кофе, стучал ей о край, и Аня видела, что он подбирает слова, а нужные все не находятся.
– Ну, потому что… – Он поднял на нее глаза. – Потому что понял, что ты правда можешь без меня. Серега сказал, что ты работу взяла еще одну. И что вещи мои ты сама упаковала, по коробкам, подписала все маркером. Я как увидел эти коробки в гараже, мне прямо нехорошо стало. Думаю, она ж справляется.
Аня положила вилку на край тарелки и отодвинула сырники. Впервые за весь этот разговор она посмотрела на него прямо, на новую рубашку с магазинной складкой на груди, на порез на подбородке, на его пальцы, которые все крутили и крутили пустой пакетик из-под сахара.
***
– Ну чего ты так смотришь? – Виктор бросил пакетик на блюдце. – Я ж честно сказал.
– Честно, – кивнула Аня.
– Ань, все теперь по-другому будет, вот увидишь. – Он подался вперед, локтем уперся в стол, и банка с розами качнулась. – Я с работы буду в семь приходить, хватит этих подработок до ночи, Михалыч перебьется. Посуду буду мыть, пылесосить, ну, что там еще. В магазин сам буду ездить, по списку, как ты любишь. И про развод этот… Ну, ляпал я, когда злой был, ты ж знаешь. Больше не буду, слово даю.
Он говорил быстро, загибая пальцы, и Аня заметила, что на безымянном у него по-прежнему кольцо, только повернутое камешком внутрь. Она отодвинула тарелку еще дальше, к самой банке.
– Вить, а ты помнишь, что ты мне сказал, когда сумку застегивал?
– Да мало ли что я сказал. – Он поморщился. – Опять ты начинаешь.
– Ты сказал, что я в семье ничего не понимаю. И что одна я долго не протяну. Неделю, сказал, или две.
– Ну сказал! – Виктор хлопнул ладонью по столу, и у соседнего столика девушка с ноутбуком обернулась. – Сказал, да! Я злой был, ты мне в тарелку телефон сунула!
– Я не хочу снова проверять, сколько я протяну, – сказала Аня тихо. – Я уже проверила. Я хочу понять, могу ли я просто спокойно жить, без того, что ты каждые три месяца сумку собираешь.
– То есть я во всем виноват, так получается? – Он покраснел до ушей. – Ты специально все так поворачиваешь! Квартиру сдала, вещи вывезла, Серегу подговорила, а теперь сидишь тут такая вся правильная, а я, значит, скотина! Ты хоть раз сказала, что сама не права была? Хоть раз за одиннадцать лет?
Раньше на этом месте Аня начинала оправдываться. Она объясняла про аренду, про то, что телефон положила не со зла, что просто испугалась, плакала, извинялась, а потом сама же его успокаивала. Сейчас она открыла сумку, достала кошелек и положила на стол пятьсот рублей за свои сырники.
– Ты чего делаешь? – растерялся Виктор.
– Мне к Ларисе к шести, накладные. Розы забери, они в банке до дома не доедут.
– Да подавись ты своими накладными! – крикнул он ей в спину, и официантка за стойкой уронила ложку.
Розы он так и не забрал, и Аня видела потом через окно, проходя мимо «Корицы» с ведром воды для хризантем, что букет так и стоит в трехлитровой банке на стойке у кассы, и официантка поправляет поникшую верхушку.
Через пять дней Виктор позвонил и сказал, что у него ее зимние сапоги. Серега, оказывается, по ошибке погрузил в «Газель» коробку из прихожей, где лежали ее сапоги и фен, и все это две недели простояло в гараже среди удочек.
– Привезу, если скажешь куда, – сказал он сухо. – Мне чужое не нужно.
Аня помолчала и продиктовала ему адрес новой студии. Он приехал в восемь вечера, с коробкой на плече, в той же новой рубашке, только уже мятой. В прихожей он поставил коробку на пол и разулся, хотя его никто не приглашал проходить, и Аня не стала его останавливать.
Студию она обставила за эти недели почти целиком. У окна стоял круглый стол на одной ноге, купленный по объявлению за три тысячи, рядом мягкое кресло с высокой спинкой, обтянутое горчичной тканью, а над ним висела белая полка, уже заставленная книгами в два ряда. Такую полку они с Виктором собирались купить лет шесть, каждый раз заходили в «Икею», мерили, спорили про цвет и уходили с пакетом свечек.
Виктор остановился посреди комнаты и долго смотрел на эту полку.
– Ты специально все это сделала? – спросил он наконец. – Ну, после того как я ушел?
– Что сделала?
– Ну вот это все. Кресло. Полку эту. Мы ж ее вместе хотели.
– Шесть лет хотели, Вить. – Аня взяла у него из рук пакет с феном, который он все еще держал. – Я просто перестала откладывать. Захотела и купила.
Он ничего не ответил, прошел на крошечную кухню и сел на табуретку у холодильника, вытянув ноги через полкомнаты. Аня поставила разогреваться гречку с курицей, и он смотрел на нее все время, пока она стояла у плиты, так пристально, что она дважды задела локтем крышку. Ел он молча и быстро, как человек, который давно не ел горячего.
– Ань, – сказал он, отодвигая тарелку. – Можно я у тебя переночую? Одну ночь. Я на полу могу, на куртке.
– А Серега?
– Поругались мы с Серегой. – Виктор тер ногтем пятно на колене. – Из-за гаража этого, из-за вещей. Я ему сказал, что он крыса, раз молчал, он мне сказал, чтобы я валил. Ну я и свалил. У меня сумка в машине.
Аня выключила плиту и вытерла руки. За стенкой у соседей заплакал ребенок, и кто-то начал его укачивать, напевая что-то без слов.
– Нет, Вить, – сказала она.
– Что «нет»? Мне на улице спать, что ли?
– У метро есть гостиница, «Восход». Там полторы тысячи за ночь, я узнавала, когда мама приезжала.
Виктор сидел с вилкой в руке, хотя подцеплять ей было уже нечего, и смотрел на Аню. Потом встал, взял свою куртку с вешалки и долго не мог попасть рукой в рукав, а Аня стояла рядом и не помогала. В дверях он обернулся и хотел что-то сказать, но только дернул подбородком и ушел, оставив на коврике пустую коробку из-под сапог.
После этого он перестал кричать. Сначала Аня этого даже не заметила, просто телефон звонил по вечерам, и голос в нем был непривычный, осторожный, с паузами. Он спрашивал, можно ли встретиться в субботу, можно ли позвонить завтра, удобно ли ей сейчас говорить. Однажды он прислал фотографию гостиничного номера с узкой кроватью и подписью: «Тут обои как у моей бабки». Аня посмотрела на фотографию, засмеялась вслух и ответила смайликом.
Один раз он все-таки сорвался по старой привычке. Аня сказала, что в субботу не может, потому что едет с Ларисой Николаевной на оптовую базу за горшками, и Виктор громко хмыкнул в трубку:
– Опять Лариса! Тебе эта Лариса теперь вместо мужа, что ли?
Аня ничего не ответила и ждала, слушая, как он сопит. Через минуту Виктор кашлянул и заговорил совсем другим тоном:
– Ладно, извини, ляпнул. Во сколько вы едете? Я могу отвезти, у меня багажник пустой.
Горшки они в ту субботу везли втроем. Лариса сидела на переднем сиденье, командовала, где поворачивать, и всю дорогу расспрашивала Виктора про его работу так подробно, будто собиралась взять его к себе на ставку. Виктор отвечал терпеливо и ни разу не огрызнулся, только на светофорах барабанил пальцами по рулю.
Как-то в четверг он без звонка пришел к цветочному магазину к самому закрытию. Аня как раз выносила в подсобку ведра с остатками воды, и Виктор, не говоря ни слова, забрал у нее два самых тяжелых.
– Это кто у нас такой хозяйственный? – Лариса Николаевна вышла из-за прилавка и уставилась на него поверх очков. – Тот самый муж, который был?
– Тот самый, – буркнул Виктор и покраснел.
– Ну-ну, – сказала Лариса и пошла считать кассу, громко позвякивая мелочью.
Ведер было восемь, и он перетаскал все, а потом еще долго вытирал руки о джинсы на крыльце, пока Аня запирала дверь. Они пошли к остановке, и он шел рядом, не пытаясь взять ее под руку.
– Знаешь, я ведь думал, ты через месяц сама позвонишь, – сказал он вдруг, глядя себе под ноги. – Прямо уверен был. Ну, посердишься, поплачешь, а потом деньги кончатся, кран потечет, и позвонишь. Я даже Сереге говорил, спорим, к майским позвонит. Мы на пиво спорили.
Аня остановилась прямо посреди тротуара, и какой-то мужчина с собакой обошел их, недовольно оглянувшись.
– Вот поэтому ты и ушел, Вить, – сказала она. – Ты потому и уходил все эти семь раз, что был уверен, что я буду сидеть и ждать. Ты ж не уходил даже, ты так… проверял. А я в этот раз осталась одна, посидела неделю и вдруг увидела, что ждать-то необязательно. Можно вставать утром и идти на работу, и никто не хлопает дверью.
Виктор долго молчал, мял в кармане какую-то бумажку, потом достал ее, и оказалось, что это чек из гостиницы.
– Пиво я Сереге так и не отдал, – сказал он. – Мы ж поругались.
Аня фыркнула, и он тоже неуверенно усмехнулся, и они дошли до остановки, где он посадил ее в автобус и остался стоять на тротуаре, пока автобус не свернул за угол.
Через три недели Виктор снял комнату у пенсионерки на соседней с Аней улице и в первую же субботу пришел к ней с дрелью. Полка над креслом за это время начала заметно провисать с левого края, потому что Аня повесила ее на те дюбели, что шли в комплекте, а стена оказалась гипсокартонной.
Он возился почти два часа, засыпал пылью весь пол, ругался на гипсокартон, на шведов и на продавца в хозяйственном, который продал ему не те анкеры. Аня сидела в кресле с ногами и подавала ему саморезы из коробочки, по одному.
– Ань, я вот что подумал, – сказал он, не оборачиваясь, с саморезом в зубах, потом вынул его и повторил: – Я вот что подумал. Давай я пока не буду к тебе переезжать. Ну, правда, тут и места нет, мы ж друг на друге сидеть будем. Давай мы просто будем… ну, встречаться, что ли. Как раньше, до свадьбы. Я буду приходить, помогать, в кино там сходим. А ты посмотришь, можно мне верить или нет.
Аня перестала перебирать саморезы, Виктор тоже замер на табуретке с дрелью в руке и смотрел на нее сверху, и лицо у него было испуганное, как у мальчишки, который разбил окно мячом и ждет, кто выйдет из подъезда.
– Давай попробуем, – сказала она. – Только у меня одно условие.
– Какое?
– Если ты еще раз соберешь сумку и уйдешь, хоть на день, хоть на час, второго раза не будет, Вить. Я дверь больше открывать не стану. Даже разговаривать не стану.
Раньше на такие слова Виктор взрывался, кричал, что его шантажируют и ставят ему ультиматумы, как собаке. Сейчас он посмотрел на коробочку с саморезами у нее в руках, потом на полку, и молча кивнул. Потом слез с табуретки и протянул руку.
– Дай еще один, – сказал он. – Последний остался, вон там, справа.
Полка после этого больше не провисала. Аня проверила ее вечером, поставив туда еще пять книг и тяжелую вазу, и полка даже не скрипнула.
Синюю сумку с порванной молнией Виктор в тот же вечер вынес из машины к мусорным бакам во дворе. Он аккуратно поставил ее возле бака, на сухой асфальт, как будто кто-то еще мог ее забрать, и Аня видела это из кухни, но ничего ему не сказала.
В конце августа старый холодильник в студии, доставшийся от хозяина, начал течь, и однажды утром Аня проснулась от того, что по полу к креслу ползла лужа. Хозяин развел руками и сказал, что новый покупать не будет, потому что «и так за копейки сдаю». В субботу они поехали в магазин техники на окраине, большой, холодный, с бесконечными рядами белых коробок.
Виктор сразу нашел продавца, молодого парня с бейджиком «Артем», и начал торговаться так, будто покупал машину на рынке.
– Слышь, Артем, а вот это что за царапина сбоку? – Он постучал пальцем по боковой стенке. – Это ж витринный, его ж все трогали. Давай скидку делай, а то мы вон в соседний пойдем.
– Это не витринный, это просто… – растерялся Артем.
– Как не витринный, он же на витрине стоит! – Виктор развел руками и посмотрел на Аню, ища поддержки. – Ань, скажи ему.
Аня не выдержала и рассмеялась в голос, прислонившись к соседнему холодильнику. Виктор сначала нахмурился, потом тоже засмеялся, и Артем, совсем запутавшись, ушел звать старшего. Старший дал скидку две тысячи и бесплатную доставку на вторник, и Виктор весь остаток времени ходил гордый, будто выиграл в лотерею.
– Давай я половину переведу, – сказал Виктор у кассы и полез за телефоном.
– Это мой холодильник, Вить, – Аня приложила карту к терминалу. – Ты мне лучше потом его поднять поможешь, там грузчики вечно до третьего этажа доносят, а дальше им доплачивай.
Виктор убрал телефон и отвернулся к стенду с чайниками, делая вид, что ему срочно понадобился чайник. На кассе Ане еще всучили в подарок набор контейнеров и какие-то лотки для льда, и все это сложили в огромный пакет с ручками, которые сразу врезались в пальцы.
Когда они вышли на парковку, Виктор вдруг замедлил шаг и спросил, глядя куда-то на ряды машин:
– Ань, а я обратно домой когда-нибудь перееду? Ну, вообще?
Аня перехватила пакет другой рукой и посмотрела на него. Он стоял, засунув руки в карманы, и ждал ответа так напряженно, что даже перестал жевать жвачку.
– Посмотрим, – сказала она. – Сначала поживем так, чтобы нам обоим нравилось. А там видно будет.
Виктор подумал, кивнул, хотя ответ ему явно не понравился, и забрал у нее пакет с контейнерами. Ключи от студии он так и не попросил, а во вторник приехал к девяти утра, раньше доставки, и полчаса ждал на лавке у подъезда, пока Аня не спустилась открыть ему дверь.
