Борис внёс в прихожую два чемодана и поставил у вешалки. Коробку Клавдия Петровна никому не отдала, внесла сама. На боку чёрным фломастером было выведено: «Кухня».
— Борь, это что? — тихо спросила Нина.
— Посуда её. Она из чужих чашек не пьёт, привыкла. Недельку, Нин. Всего недельку.
Нина промолчала. Решила, что у старого человека так: берёт с собой то, что жалко оставить. Два чемодана и коробка. Неделька выходила увесистая.
Ещё зимой она считала, что после пятидесяти женихов не бывает. Вдова восьмой год, квартира своя, дачка в садоводстве тоже своя, дочь Наташа замужем, внучке два года. Подруге Лене Нина так и сказала: мне нужен человек, чтобы вечером было кому сказать «сходи за хлебом», и всё. Больше ничего не надо. Лена и познакомила её с Борисом: разведён, шестьдесят один, мастер по отделке, делал ремонт на даче у Лениного мужа.
Борис появился в её жизни буднично. Сначала починил доводчик на входной двери, который Нина два года собиралась заменить. Потом привёз компрессор для колёс, потому что «машина стоит, а давление никто не проверяет». Потом стал оставаться до утра, потом привёз две сумки и ящик с инструментами и сказал, что хочет жить вместе. Жил он до того с матерью, в её двушке, и про это говорил одним словом: «тесновато». Нина согласилась. Тридцать пять лет она работала экономистом в снабжении крупной фирмы, считала сметы и решений под настроение не принимала. Но тут решение вышло простое: ей было хорошо.
Борис оказался человеком спокойным. Не пил, не кричал. Чинил всё, что попадало под руку, и делал это молча. За четыре месяца Нина привыкла, что утром на кухне пахнет кофе и что кто-то проверил машину перед её поездкой в город. Ей пятьдесят шесть, и она чувствовала себя не старой, а просто живой.
Дочь Наташа была настороже. Однажды она позвонила и сказала:
— Мам, ты не горячись. Мужчина в доме — это хорошо. Только ты сначала посмотри, как он себя ведёт не с тобой, а со своими.
Нина отмахнулась: ей казалось, что она уже всё посмотрела. Лена тоже как-то обмолвилась, что у Бориса «мать непростая», но сказала легко, между делом. Мало ли у кого непростая мать.
А в июне, в среду, Борис позвонил с работы:
— Нин, тут такое дело. У мамы в квартире меняют трубы, воду на неделю отключат. Пустишь её пожить? Недельку. Она тихая, ты её не заметишь.
Нина не любила отказывать, а тут ещё боялась: откажет, и между ними что-то треснет. Четыре месяца срок небольшой.
В четверг Клавдия Петровна приехала. Нина поселила её в маленькой комнате, где когда-то жила Наташа, застелила чистое бельё, показала, где что лежит.
С первой же недели в доме поехали вещи. Кастрюли встали по чужому порядку, крем для рук переехал из ванной в шкафчик под раковиной, а Нинины туфли оказались в коробке под диваном: «в прихожей столько обуви держать нельзя». На банках в шкафу появились бумажные ярлычки: «Греча», «Сахар», «Манка — Боре». Клавдия Петровна всю жизнь проработала в торговле и без ярлыка в продукте не была уверена. Вставала она в семь, включала телевизор и начинала распоряжаться. Ей было восемьдесят два, и она знала, как надо, решительно всё.
— Я полжизни по чужим углам, пока квартиру не дали, — сказала она однажды, переставляя Нинины чашки. — Теперь знаю, что где стоит.
На всякое замечание Борис отвечал одно:
— Она старенькая, привычка. Потерпи, Нин.
По вечерам ему звонила сестра Танька, и Борис уходил с телефоном на балкон. Возвращался хмурый: «У Таньки с кредитом опять туго».
Через неделю выяснилось, что трубы, конечно, поменяли, но маму одну Борис оставлять не хочет: у неё после дороги поднялось давление, нужно, чтобы кто-то был рядом. Потом, по словам Бориса, у мамы дома сломался лифт. Потом соседка залила ей потолок, и потолок должен был сохнуть.
В середине июля Нина сказала:
— Давай я отвезу Клавдию Петровну домой. Посмотрим на этот лифт и на потолок. Может, там уже можно жить.
— Там в подъезде красят, дышать нечем, — ответил Борис слишком быстро. — Подожди, Нин, пару недель.
Нина подождала. Клавдия Петровна тем временем перебралась из маленькой комнаты в большую: там диван удобнее и телевизор больше.
Наташа приехала в последних числах июля с внучкой, зашла, огляделась и тихо спросила в прихожей:
— Мам, это кто?
— Это мама Бориса. Приехала на недельку.
— И давно приехала?
— С июня.
— Мам, июль заканчивается, — сказала Наташа. — Это какая-то очень длинная неделька.
Нина промолчала. Борис с утра сделал омлет, потом лёг под раковину менять прокладку в кране. Нине омлета не делали восемь лет, с тех пор как умер муж. За это она готова была потерпеть многое. Она только не понимала, насколько многое.
Внучка весь день играла на полу, и Клавдия Петровна два раза переставила её игрушки «в правильное место». Наташа забрала дочь пораньше и в дверях сказала матери:
— Мам, позвони мне, если что. Просто позвони.
***
К августу Нина перестала спрашивать, а Борис перестал объяснять. Считать она не перестала. Тетрадку в клетку, обычную школьную, Нина вела с тех пор, как осталась одна: что купила, сколько стоило, сколько отложила. К страницам скобкой были подколоты чеки. Для себя, чтобы видеть, как живёт.
По тетрадке выходило любопытное. Продукты за лето обошлись на девятнадцать тысяч дороже, чем весной. Воды по счётчику уходило почти вдвое больше, чем в прошлом году: Клавдия Петровна стирала каждый день и всегда на девяноста градусах. В магазин она не дала ни рубля.
— Я на лекарства откладываю, у меня пенсия маленькая, — сказала она, когда Борис однажды заикнулся про продукты. — А ты мужчина, вот и обеспечивай.
Борис обеспечивал. Только половину пакетов из магазина всё равно приносила Нина.
Иногда Клавдия Петровна говорила вещи, которые Нина сначала пропускала мимо ушей, а потом вспоминала. «Боря, у Нины квартира-то своя, не как у нас с тобой». «Боря, дачку надо бы посмотреть, что там с документами». «У одной моей знакомой невестка хитрая оказалась, всё на себя переписала, умная баба».
Однажды они остались вдвоём. Борис уехал по работе на полдня, и Клавдия Петровна принялась расспрашивать Нину про дачу: сколько соток, есть ли дом, что с водой, на кого записана. Нина отвечала, ничего дурного в этом не видела. В конце разговора Клавдия Петровна сказала:
— Хорошая у тебя дача. Зря пропадает.
Через два дня Нина сказала на работе, что уйдёт после обеда, и поехала не домой. Адрес Клавдии Петровны стоял на направлении к кардиологу, которое Нина носила в регистратуру. Двор нашёлся сразу: четыре подъезда, лавочки, песочница. Окна на третьем этаже были с новыми шторами, на балконе сушилась мужская футболка, а Борис говорил, что мама лежит у него на сердце, и оставил её одну без воды.
У подъезда женщина с таксой возилась с домофоном. Нина спросила, не знает ли она Клавдию Петровну из сорок второй, не меняют ли у них трубы.
— Какие трубы? — удивилась женщина. — Ничего у нас не меняют. А Петровна квартиру сдала, ещё в июне. Двое мальчишек там, студенты, тихие. Сказала, к сыну поедет, у него женщина хорошая. Лифт? Работает, чего ему сделается.
Нина поблагодарила и отошла к лавочке. Села. Первым делом подумала не о Борисе, а о цифре: за сколько сдают двушку. Как будто сумма могла объяснить остальное.
Дома она ничего не сказала. Одному слову соседки и одной футболке на балконе Борис ответил бы «мама старенькая». Нужны были цифры и свидетель. Она открыла новую страницу в тетради и стала вести её по-другому: с датами, с чеками, с графой «поездки».
Однажды она задержалась на работе, вернулась уставшая, а дома её ждал накрытый стол и Клавдия Петровна с ласковым лицом.
— Ниночка, ты похудела, поешь. Мы с Борей о тебе заботимся.
Нина села есть и поняла, что не помнит, когда в последний раз сама решала, что поставить на этот стол. Дом был её, а распоряжались в нём другие.
Ту ночь она почти не спала. Из большой комнаты доносился телевизор: Клавдия Петровна засыпала под него, не выключая. Нина лежала и думала, что полгода назад была одна и была спокойна, а теперь не одна и не спокойна. Проснуться гостьей в собственном доме она не хотела.
***
Двадцать шестого августа у Нины отменили совещание, и она вернулась домой на два часа раньше. Дверь открыла тихо. После двора она открывала её тихо всегда. В большой комнате не работал телевизор. Клавдия Петровна не выключала его вовсе, а тут он молчал, и Нина остановилась в прихожей с сумкой в руке.
Из комнаты слышались голоса. Клавдия Петровна говорила по телефону, включив громкую связь, а Борис сидел рядом.
— Да какие трубы, Люся. Трубы у нас в прошлом году меняли. Квартиру я жильцам сдала, тридцать пять тысяч в месяц, всё Таньке на кредит. А харчи и коммуналка у Нины. Скажи женщине «на недельку», она и рада.
— Неловко тебе, Клава, нет? — спросила Люся.
— Неловко было по углам жить. Бабы к хорошему быстро привыкают, Люсь. Я на Бориной первой жене проверила.
— Мам, сначала пропишусь, про дачу потом, — сказал Борис. — Аккуратно, по чуть-чуть, чтобы не спугнуть.
Нина вышла на лестницу, спустилась во двор и села на лавочку у детской площадки. Просидела долго. Потом позвонила Лене.
— Лена, я сегодня слышала, как Клавдия Петровна говорила по телефону. Про трубы. Про мою дачу. Про то, что Бориса ко мне пропишут. Ты что-нибудь знала?
Лена долго молчала.
— Про дачу нет, — сказала она наконец. — Про Иру знала. Ира с ним двенадцать лет прожила в материной квартире, там она была никто. Мать её довела, а Борис молчал. Ушла к сестре с одной сумкой. Нин, ну правда, я думала, с тобой он другой будет.
— Ты знала про мать, а сказала «непростая». Мне пятьдесят шесть, Лена. За меня все решают: он, его мать, ты. Каждый думает, что делает мне лучше.
Лена что-то говорила, извинялась, но Нина уже не слушала. Она попрощалась и пошла домой. Вечером ела омлет и хвалила его. Клавдия Петровна была особенно ласкова. Омлет был вкусный, и от этого было противнее всего.
Лене Нина две недели не звонила.
Почти месяц она молчала. Каждый вечер, пока Клавдия Петровна смотрела свои передачи, раскрывала тетрадь и сводила итоги по строчкам. На следующей неделе сказала Борису, что с совещаний не вырваться и мать к врачу она больше возить не сможет. Борис повёз сам, на своей машине, злой.
В субботу Нина съездила к юристу. Юрист, спокойная женщина в очках, выслушала её и придвинула блокнот.
— Квартира на вас. Как получили?
— Купила сама, до брака с мужем. Дача осталась после него, оформлена на меня.
— Тогда и квартира, и дача ваше личное имущество. Даже если вы распишетесь с Борисом, прав на них он не получит.
— А если я зарегистрирую его у себя?
— Регистрация собственности не даёт. Но выписать человека, который не хочет уходить, бывает долго, иногда через суд.
— А если я сама продам дачу, а дом купим на него?
— Это будут ваши деньги, но доказывать это придётся в суде, и получается не всегда. Ничего не продавайте, никого не регистрируйте и ничего не подписывайте. Лучше поговорите с ним прямо.
Нина и сама к этому шла. Скандалов она не устраивала и не умела.
Наташе она позвонила через два дня.
— Ты просила позвонить, если что.
— Еду, — сказала Наташа.
— Не сегодня. Двадцать первого сентября, к шести. Без внучки.
Все эти недели Нина приглядывалась и заметила то, чего раньше не видела: как Борис молчит, когда мать распоряжается, как смотрит в сторону, когда речь заходит о деньгах, как соглашается с Клавдией Петровной и при этом ищет глазами одобрения у Нины. Он всю жизнь выбирал между двумя женщинами и всю жизнь старался не выбирать.
***
Накануне ночью Нина стояла на кухне со стаканом воды и думала, не отменить ли. Остаться вдвоём с Борисом, без людей. Решила: вдвоём он заплачет, и она опять отложит.
Двадцать первого сентября она накрыла ужин на четверых. Наташа приехала к шести, одна, и села рядом с матерью. Клавдия Петровна пришла к столу в белой блузке и с брошью. Борис сел с краю. Нина дождалась, пока все возьмут по ложке, и положила на скатерть тетрадку.
— Клавдия Петровна, у меня один вопрос. Сколько вам платят жильцы за вашу квартиру?
— Какие жильцы? — Клавдия Петровна поставила чашку на блюдце. — Что ты выдумываешь?
— Двое студентов, тихие, с июня. Мне сказала ваша соседка с таксой. Лифт у вас, кстати, работает. А двадцать шестого августа вы говорили Люсе по громкой связи, что трубы поменяли в прошлом году. Тридцать пять тысяч в месяц, Таньке на кредит.
— Подслушивала, — сказала Клавдия Петровна и посмотрела на сына. Борис смотрел в тарелку.
— Я пришла в свой дом. — Нина раскрыла тетрадь. — Вы живёте у меня три с лишним месяца. Это около ста двадцати тысяч, которые вы получили. А это моё за лето. Продукты сверх весны — девятнадцать тысяч. Вода — четыре пятьсот. Аптека — шесть. Бензин — девять пятьсот. Итого тридцать девять. Чеки подколоты.
Клавдия Петровна всё-таки взяла тетрадь и пролистала её, как листают ведомость на ревизии.
— Бензин завышен. Скинь три тысячи, и по рукам.
— Девять пятьсот. Каждая поездка с датой, на каждую чек.
— Мам, дай чеки, — сказала Наташа и пробежала страницу глазами. — Сходится.
— Торговаться с тобой всё равно что с ревизором, — сказала Клавдия Петровна.
— Вы же торговали. Знаете, как это бывает.
— Мам, — сказал Борис.
— Молчи, Боря. Лучше переведи ей, у тебя телефон под рукой. Я потом верну тебе из арендных.
Борис перевёл. Набрал сумму с третьей попытки, пальцы не слушались. Телефон Нины звякнул на скатерти. Она перевернула его экраном вниз. Таньку она никогда не видела, и от этого было не легче.
— К субботе вас здесь не будет, — сказала Нина ровно. — Куда поедете, решайте сами. У Таньки двушка, вы про неё говорили. Борису прописки не будет, дачу я продавать не стану, и «недельки» больше не будет. Вы сказали Люсе: бабы к хорошему быстро привыкают. Это правда. Я отвыкну к субботе.
— Мам, в субботу мы с мужем машину пригоним, вещи перевезти, — сказала Наташа.
Клавдия Петровна встала, одёрнула блузку и ушла в большую комнату. Телевизор она включила на полную громкость.
— Нин, давай на кухне, — сказал Борис.
На кухне он не стал отпираться. Нина ждала, что он закричит, что она подслушивала. Но в его лице было облегчение, как у человека, которого наконец поймали. Он заплакал. Этого Нина совсем не ждала.
— Я не собирался, Нин. Правда. Мама давит, она всю жизнь давит. Ира из-за неё от меня ушла, ты знаешь. Я не могу ей сказать «нет», я пробовал, мне потом плохо. А с тобой мне было хорошо. По-настоящему. Я не хотел, чтобы так вышло.
— Ты меня использовал. И она. Вы вдвоём решали, как мне жить, а я услышала это случайно.
— Квартира сдана, Нин. Куда я её дену?
— К Таньке. Кредит её, пусть и мать примет.
— Танька не возьмёт.
— А меня, Борис, куда ты собирался деть, когда дачу бы продали? — спросила Нина.
Он не ответил.
— Тебе со мной хорошо, а с матерью удобно, — сказала она. — Выбрать ты так и не сумел. Выберешь теперь.
***
Клавдия Петровна уехала в субботу. Борис сам собрал ей чемоданы и коробку «Кухня» и сам отвёз к Таньке. Перед отъездом она постояла в дверях, посмотрела на Нину и сказала:
— Вот ты какая. А с виду простая.
— Тетрадка у меня с цифрами. Как у всех простаков.
Ярлычки с банок Нина отклеивала весь вечер, ногтем и горячей водой. Клей у торговых людей, надо признать, надёжный.
Через день Борис вернулся за ящиком с инструментами. Полку, которую забил, оставил. Доводчик оставил. Компрессор для колёс оставил. Сказал, что без Нины ему пусто и что полку он ей сделал хорошую.
— Спасибо за полку, — сказала Нина. И закрыла за ним дверь.
***
Яблоки в этом году уродились. Нина собрала их в первые выходные октября, все вёдра, и ни одно не пропало. Лена приехала помогать, привезла ящики и пирог. Нина молча дала ей ведро.
— Я тебя простила, Лен, — сказала она, не поднимая головы. — Но женихов мне больше не ищи. Сама ошибусь, зато своя.
— Антоновку куда? — спросила Лена после паузы.
— В погреб.
Наташа приезжает по выходным с внучкой, внучка ест яблоки и говорит, что сладкие. В один из таких приездов Наташа сказала:
— Мам, продай ты дачу. Купи что-нибудь поближе к нам.
— Продавать не буду. И переезжать пока не буду. Мне там хорошо.
В декабре Нина увидела в аптеке те самые таблетки, которые всё лето покупала для Клавдии Петровны. Купила две упаковки и всю дорогу домой ругала себя: никому она ничего не должна. На следующий день поехала. Позвонила заранее, спросила, можно ли заехать.
Лифт работал. Нина отметила это без удивления и нажала кнопку.
Клавдия Петровна открыла в халате и посмотрела на пакет.
— Проверять пришла?
— Таблетки. К концу месяца у вас кончаются.
— Сколько с меня?
— Нисколько. Это не в счёт лета.
Клавдия Петровна помолчала, потом повела её на кухню и поставила чайник. Жильцы съехали в ноябре, поцарапали пол в коридоре. Борька звонит по воскресеньям. Потом заговорила про своё: как работала в торговле, как подняла сына одна, как всю жизнь боялась остаться без угла.
— Вот я и держу всех покрепче, — сказала она. — Чтобы не разбежались.
— Они не разбегутся, если вы их отпустите, — ответила Нина.
Клавдия Петровна посмотрела на неё и ничего не сказала. Нина допила чай и ушла. Вечером записала в тетрадку: «Аптека». Отдельной графы для Клавдии Петровны заводить не стала.
В марте позвонил Борис. Раньше он звонил только по праздникам, коротко, и Нина отвечала так же.
— Нин, тут такое дело, — начал он. — У мамы в доме газ проверяют, она у Таньки не помещается, на недельку бы…
— Нет, Борис.
Он помолчал.
— Я так, на всякий случай спросил.
— Я поняла.
— Наверное, зря мы всё это затеяли, — сказал он.
— Первые четыре месяца я была счастлива. За них спасибо. Просто счастье оказалось не про то.
Весной Нина приехала на дачу первой, вскопала грядки, подвязала яблони. Сосед по участку, Николай Семёнович, вдовец, перегнулся через забор и протянул ей ящик с рассадой и банку мёда.
— Нина Сергеевна, а можно к вам в субботу на чай?
Нина вытерла руки о фартук.
— Приходите. К пяти. Без чемоданов.
— Да какие чемоданы, — удивился он. — У меня одно печенье.
В пятницу вечером она достала из дачного шкафчика вторую чашку, повертела в руках, вымыла и поставила рядом с первой. Одну. Больше посуды в этом доме не прибавится.
