Свекровь (78 лет) попросила отвезти её к женщине, которая когда-то увела у неё жениха. Я приготовилась к скандалу, но она велела купить по дороге два пирожных и красную помаду
— Только не ту, что молодые сейчас носят, как замазку, — сказала Мария Антоновна. — Красную. Нормальную. Мне надо, чтобы меня было видно.
Я держала телефон плечом и пыталась закрыть ящик с ложками. Ящик заедал, свекровь требовала помаду, суббота начиналась подозрительно.
Мне пятьдесят три. Мы с её сыном женаты двадцать восемь лет, и я привыкла, что Мария Антоновна говорит прямо. Не всегда удобно, зато переводчик не нужен.
— А куда едем?
— К Зинаиде. Я адрес нашла.
— К какой Зинаиде?
— К той, что у меня Гришу увела. Я тебе рассказывала.
Рассказывала. На каждой второй семейной встрече, когда разговор заходил про молодость. Была подруга Зина, был жених Гриша, потом не стало ни подруги, ни жениха. Зато появился мой будущий свёкор, с которым она прожила сорок шесть лет. История считалась давней, слегка смешной, завершённой.
Как выяснилось, завершённой она была только для слушателей.
— Вы ей звонили? Она нас ждёт?
— Звонила. Ждёт. Я же не с кирпичом к ней еду, Света. Пирожные возьми мягкие. Мы обе с зубами уже не героини.
Я села. Потом спросила осторожно, зачем ей это спустя столько лет.
Свекровь долго молчала. Так долго, что я проверила экран.
— Я её на фотографии увидела, — сказала наконец. — У общей знакомой. Сидит на лавочке, такая старая. И подумала: а ведь я тоже уже такая. Мы скоро так и останемся друг для друга двумя дурами в двадцать лет. Мне не хочется.
Я купила пирожные. Помаду выбирала минут двадцать, отправляла снимки. Мария Антоновна все отвергла, кроме одной, которая на мой вкус была слишком яркой. Её и взяла.
В машине она сидела прямо, сумку держала на коленях. Внутри звякали банки.
— Что там?
— Варенье.
— Вы же сказали пирожные.
— Пирожные твои. Варенье моё. Мне что, с пустыми руками?
Я улыбнулась. Потом всё-таки спросила, не хочет ли она передумать. Свекровь повернулась:
— Хочу. С самого утра хочу. Поэтому и попросила тебя. Сын начал бы выяснять, зачем мне старые обиды. А ты просто отвези. И если я начну говорить глупости, не поддерживай меня из уважения к возрасту. Это очень мешает исправляться.
Я посмотрела на дорогу. Такого поручения от свекрови я ещё не получала.
Зинаида жила на втором этаже старого дома. Открыла в светлой кофте, с аккуратно уложенными волосами. Невысокая, полная, глаза удивительно ясные. Ей было семьдесят девять.
Они посмотрели друг на друга и обе сразу заговорили про лестницу.
— У вас перила шатаются.
— Знаю. Говорила, никто не делает.
— Ты жалобу напиши.
— Писала.
— Значит, ещё напиши.
Я стояла с коробкой и думала, что, наверное, так и разговаривают люди, которым трудно сказать «здравствуй» после пятидесяти девяти лет.
На кухне был уже накрыт стол. Пирог, маленькие чашки, бутерброды. Зинаида поставила чайник и спросила, куда положить куртки. Мария Антоновна протянула варенье.
— Вишня. Без косточек. Ты любила.
Зинаида замерла на секунду.
— Помнишь?
— Я много чего помню. Не всё полезное.
Они сели. Я хотела уйти погулять, но обе попросили остаться. Зинаида сказала, что при свидетелях они будут приличнее. Я не знала, шутка ли это.
Первые двадцать минут говорили о знакомых. Кто где живёт, кто перестал слышать, кто по-прежнему красит волосы в невозможный цвет. Я разливала чай, ела пирог и ждала, когда грянет.
Грянуло тихо.
— Зина, ты его любила? — спросила свекровь.
Хозяйка поставила чашку. Не удивилась. Видимо, тоже ждала.
— Нет, Маня. Мне нравилось, что он меня выбрал. Это не одно и то же. Тогда я не понимала разницы. Мне было двадцать, я была страшно в тебя влюблена как в подругу и страшно тебе завидовала. У тебя всё выходило легко: люди, песни, танцы. А он вдруг сказал, что ему со мной спокойнее. Я решила, что наконец в чём-то оказалась лучше.
Я перестала мешать чай. Свекровь смотрела на стол.
— А мне ты сказала, что это большая любовь.
— Потому что сказать правду было бы ещё стыднее. Мы с ним разошлись через полгода. Он и меня выбрал ненадолго. Но это уже не оправдание. Я знала, как ты его ждёшь. И не могла не знать, что делаю.
Мария Антоновна взяла салфетку, расправила, сложила снова.
— Я потом всех подруг проверяла, — сказала она. — Даже когда уже с Пётром жила. Если кто-то слишком смеялся над его шуткой, я злилась. Он не понимал. Говорил: «Маня, у меня шутка хорошая, дай человеку посмеяться». А я всё равно следила. Мне казалось, я буду круглой дурой, если ещё раз не замечу.
Зинаида кивнула. Не перебила объяснением про её хорошего мужа. И я вдруг поняла, что приехали они не делить давно исчезнувшего Гришу. Они приехали поговорить о том, что та история сделала с ними дальше.
— Я не прошу тебя сейчас простить, — сказала Зинаида. — И не буду говорить, что благодаря мне у тебя появился Петя. Ты сама его встретила. Я тогда потеряла подругу и очень долго делала вид, что это неважно. А когда стало важно, уже боялась позвонить.
Свекровь подняла глаза.
— Я тоже могла позвонить.
— Могла. Но первая должна была я.
На кухне стало тихо. За стеной включили воду, в окне качнулась ветка. Никакой большой сцены с объятиями не происходило. Две пожилые женщины сидели над остывшим чаем, и каждая осторожно отодвигала свою старую защиту.
Потом Мария Антоновна вдруг спросила:
— А гармошку-то ты бросила?
Зинаида рассмеялась.
— Аккордеон. Сколько можно, Маня? Ты и тогда всем говорила, что я с гармошкой.
— Ну простите, культурная женщина.
Они обе засмеялись. Смех получился хрипловатый, со слезами, но совсем не горький. Я вдруг увидела их молодыми. Не по лицам. По тому, как свекровь толкнула подругу в плечо, а та отмахнулась, не переставая смеяться.
Зинаида принесла альбом. В нём была фотография: они вдвоём на мостике, в одинаковых белых босоножках. Оказалось, босоножки купили в складчину две разные пары и потом менялись, потому что одной жало, другой натирало.
— Я тебя несла от остановки, — сказала свекровь.
— Не несла. Я на твоё плечо опиралась.
— Да ты на мне висела как мешок.
— Света, не верьте. Она с возрастом стала ещё хвастливее.
Я сказала, что не могу судить: до меня у них слишком много материала. Они засмеялись снова.
Перед уходом Зинаида достала маленькую жестяную коробку. В ней лежала заколка с перламутровыми листочками.
— Твоя. Ты мне дала перед танцами. Я потом хотела вернуть, но… В общем, хранила. Не как подвиг. Просто не смогла выбросить.
Мария Антоновна взяла заколку. Волосы у неё были коротко стрижены, носить её было некуда. Она провела пальцем по листочкам и сказала:
— Я думала, потеряла.
— Нет.
— Ну хоть это нашлось.
Они обнялись у двери. Неловко, плечом к плечу. Свекровь сказала, что позвонит. Я не знала, выполнит ли обещание. В машине она молчала почти всю дорогу, потом попросила остановиться возле сквера.
Мы сели на лавочку. Она достала помаду, посмотрела в маленькое зеркальце.
— Размазалась?
— Чуть-чуть.
Я подала салфетку. Свекровь поправила губы и вдруг сказала:
— Я не простила всё разом. В кино, наверное, так бывает. А у меня и легче, и злюсь ещё. Нормально?
Я посмотрела на неё. Впервые за много лет она спрашивала не моего совета, а разрешения не быть окончательно правой или окончательно доброй.
— Думаю, нормально. Вы сегодня столько лет за один чай не обязаны разобрать.
Она кивнула и посидела ещё немного. Потом попросила купить хлеб. Вечером к ней должен был прийти внук, а большая история не отменяла бутербродов.
Позвонила она Зинаиде через три дня. Потом ещё через неделю. Не всё шло гладко. Однажды рассердилась и сказала мне: «Она опять всё рассказывает так, будто главная». Я спросила, сказала ли она это ей. Свекровь вздохнула: «Скажу. Только сначала остыну».
Весной они попросили отвезти их на выставку. Я собиралась просто высадить у входа, но они купили мне третий билет. После мы сидели в маленьком кафе, ели горячую выпечку. Зинаида спорила с Марией Антоновной о картине, которую я вообще не запомнила. Они обе забыли про меня минут на десять. И мне было хорошо от того, что я им сейчас не нужна для устойчивости.
Дома муж спросил, не устала ли я с двумя старушками. Я хотела кивнуть, потом сказала:
— Знаешь, это были две женщины. Старушками они себя сегодня не назначали.
Он посмотрел на меня и улыбнулся. Потом позвонил матери, спросил про выставку, не про давление. Она рассказывала ему долго.
А красная помада теперь стоит у неё возле зеркала. Иногда я вижу свежий след на чашке и понимаю: она опять куда-то собирается. Мне нравится этот след. Очень человеческий, яркий, упрямый. Как доказательство, что даже после семидесяти восьми в жизни может появиться разговор, к которому ты не была готова, и всё-таки хочется одеться получше и пойти.
