Мама достала из шкафа цветастую блузку, ту, что хранила для юбилеев, и спросила, где у меня в квартире самый хороший свет.
Я стояла с чайником и не сразу поняла, к чему это. Обычно мама искала свет совсем для другого: чтобы вдеть нитку в иголку или прочитать срок годности на пачке творога.
«Мне нужно, чтобы ты меня сфотографировала», сказала она и поправила воротник. «Только быстро, пока я не передумала».
Я поставила чайник обратно. Десять лет, подумала я. Десять лет я слышу «не надо» и «потом» на любое наведённое на неё объектив.
Женщина за кадром
В нашем семейном альбоме есть странная закономерность, и я заметила её только по-настоящему лет пять назад. Вот свадьба моей двоюродной сестры: на заднем плане видна мамина спина в синем пиджаке. Вот день рождения внучки: в кадре торт, свечки, мой муж, а у самого края торчит локоть, и это, как я знаю, мамин локоть.
Если же она всё-таки попадала в снимок целиком, то обязательно с рукой у лица. Она смеялась, прикрыв рот ладонью, как это делают школьницы, и в такие моменты казалась мне совсем незнакомой.
Я думала, что дело в возрасте. Мама из тех женщин, которые в шестьдесят всё ещё красят губы перед выходом к мусорным бакам, и мне казалось, что ей просто не нравится то, что показывает объектив. Я даже пробовала шутить на эту тему, и один раз пожалела: она отвернулась к плите и молчала до вечера.
Поэтому сейчас, глядя на блузку и на мамины поджатые губы, я выбирала слова очень осторожно.
«Хорошо», ответила я. «Давай у окна в комнате, там после обеда светлее».
«Нет, на кухне, на подоконнике», сказала мама. «Мне нужен Сухарь».
Сухарь это наш кот. Серый, тяжёлый, с обкусанным левым ухом, шестнадцати лет от роду, и живёт он у мамы, хотя когда-то принадлежал, по документам, мне.
Подъезд, десять лет назад
Я помню тот год хорошо, хотя в нашей семье о нём говорят мало.
Мама тогда лечила зубы. Не один, не два: у неё случилась какая-то долгая цепочка проблем, коронки не прижились, потом пришлось удалять, и почти год она ходила с пустотой впереди. Я как раз выплачивала ипотеку, и денег на хорошего врача у нас обеих не было. Она откладывала с пенсии по две тысячи в месяц и никому не жаловалась.
Именно тогда в подъезде, у батареи, она нашла котёнка. Он был не больше мужской рукавицы, грязный, с гноем в глазах, и мама подняла его, не задумываясь, потому что, по её словам, «он хотя бы не смотрел на мой рот».
Эту фразу я узнала не от неё. Её мне передала соседка тётя Люся через несколько лет, когда мама уже давно ходила со здоровой улыбкой, а привычка закрываться ладонью так и осталась.
Можно ли привыкнуть прятаться так, что страха уже нет, а прятаться продолжаешь? Оказывается, можно. Я видела это каждый раз, когда мама смеялась.
Свет на подоконнике
Когда я вернулась из комнаты с фотоаппаратом, мама уже сидела на кухне, а Сухарь лежал у неё на коленях и всем видом показывал, что его беспокоят зря.
Фотоаппарат у меня старый, зеркалка, подарок мужа на тридцатилетие. Я вешала его на ремешок вместо сумочки целое лето, а потом он осел на антресолях, потому что телефон снимает быстрее и проще.
Снимать на телефон мама не согласилась. Она сказала, что тогда получится «как у всех», и я не стала спорить.
Я присела на корточки, выставила диафрагму, поймала мамино лицо в видоискатель и вдруг поняла, что не знаю, что сказать. Все мои заготовленные «улыбнитесь» и «расслабьте плечи» вдруг показались чужими.
Мама сидела очень прямо. Она положила ладонь на кота, и я увидела, как её пальцы утонули в серой шерсти.
Мы сделали четыре кадра. На первом она напряжённо смотрела мимо меня, на втором моргнула, на третьем слишком старалась улыбаться, и в уголках глаз у неё появилась такая тоска, что я опустила камеру.
«Не получается», сказала я.
«Получится», ответила мама. «Подожди».
Она замолчала, и в тишине стало слышно, как Сухарь заурчал, низко и редко, как старый холодильник. Тогда мама, сама того не заметив, наклонила голову к коту и убрала ладонь с колена.
И я нажала на кнопку.
Что сказал ветеринар
Мы смотрели снимок на маленьком экране, пока остывал чай. Мама подошла ко мне вплотную, пахнуло её привычными духами, и я увидела, что на карточке она улыбается по-настоящему, широко, без руки у лица, с глазами, которые я, кажется, не видела лет десять.
Я ждала, что она скажет «ну вот» или «удали». А она спросила: «Только напечатай мне два экземпляра, хорошо? Один большой».
«Зачем два?» спросила я.
Мама сначала ничего не ответила. Она поправила на Сухаре шерсть, которая и так лежала ровно, и только потом сказала, что на прошлой неделе ходила с ним к ветеринару.
Я об этом не знала. Она не позвонила, не написала, не попросила меня с ней поехать, потому что, как мама объяснила, «ты бы волновалась, а работа у тебя». Врач послушал кота, посмотрел анализы и сказал спокойно и без лишних слов, что почки у Сухаря уже плохие и осталось, наверное, несколько месяцев. Может быть, чуть больше, если повезёт и если кормить специальным кормом.
Я села на табурет. Табурет качнулся, потому что одна из его ножек давно требовала подкладки, и я зачем-то вцепилась в край стола.
«Я подумала», продолжала мама, не глядя на меня. «У Дашеньки останутся фотографии Сухаря. Их у вас полно, вы его снимали сто раз. Но на всех этих снимках он один. А рядом со мной его ни разу не снимали. Я же всегда убегала».
Моя дочь Даша, которой семь, называет бабушкин дом «домом Сухаря». Для неё мамина квартира пахнет не пирогами, а тёплой серой шерстью и сухим кормом из пакета, и это правда.
Кто не вошёл в кадр
Мне хотелось сказать, что ничего страшного, что Сухарь ещё поживёт, что кошки, бывает, держатся годами. Но я видела, как мама достаёт из кармана халата сложенный вчетверо листок с названием лечебного корма, и поняла, что слова тут лишние.
Вместо этого я сказала: «Давай снимем ещё. Нормально, по-настоящему. И Дашу позовём».
«Даша в школе», напомнила мама.
«Она вернётся в три. Мы подождём».
Мы действительно ждали. Мама пошла переодеваться во вторую блузку, потому что, как выяснилось, первая «давала не тот цвет», а я сидела с Сухарём и гладила его по вытертому месту на загривке, где шерсть отросла пучками. Он щурился и подставлял ухо, то самое, обкусанное, и мне стало невыносимо стыдно: за каждое «потом», которое я бросала маме, когда она звала меня на чай.
Там, в её комнате, зашуршала ткань, хлопнула дверца шкафа. Я услышала, как мама вполголоса разговаривает сама с собой: «Ну что ты, ну давай же», и поняла, что она репетирует перед зеркалом улыбку.
И тогда мне открылась вещь, о которой я раньше не думала. Десять лет мама прятала не возраст. Она прятала то время, когда ей было стыдно за себя и когда единственным, кто не отводил глаз, оказался котёнок из подъезда.
В три часа хлопнула входная дверь, в прихожей затопали сапожки, и Даша влетела на кухню с рюкзаком, в котором что-то звякало. Она увидела бабушку в новой блузке, кота на подоконнике и меня с фотоаппаратом.
«А вы что, кино снимаете?» спросила она.
«Почти», сказала мама, и впервые за много лет не приложила к губам ладонь.
Два экземпляра
Тот снимок я напечатала на следующий же день, в ближайшей фотостудии за торговым центром. Мастер, молодой парень в наушниках, посмотрел на экран и сказал: «Хороший кадр, свет мягкий». Я кивнула и не стала объяснять.
Большой вариант мы повесили у мамы в коридоре, прямо над тумбочкой с ключами, где раньше висел пожелтевший календарь. Маленький мама положила в сумку, в отделение, где лежит паспорт.
Сухарь прожил ещё девять месяцев. Больше, чем обещал врач, и ровно столько, чтобы Даша успела выучить, как правильно чесать ему за ухом, а мама успела привыкнуть к фотоаппарату.
За эти месяцы я сняла её двадцать с лишним раз. На кухне, на даче, за вязанием, с Дашей на коленях. Она всё ещё иногда тянется рукой ко рту, но на полпути останавливается и просто опускает руку вниз, как человек, который вспомнил, что больше не обязан.
Недавно я перебирала папку с этими снимками и нашла кадр, который сделала случайно: мама смеётся, запрокинув голову, а на подоконнике за ней сидит пустая миска Сухаря. Я долго на неё смотрела.
А вы смогли бы без напоминаний понять, от чего на самом деле прячется ваш близкий человек, и успели бы сказать ему «давайте снимем вас вместе» раньше, чем появится причина?
