Иван Шубин устроился на лесопункт в двадцать один год, сразу после армии. Деревня их стояла на отшибе, работы — кот наплакал, а тут лесопункт, контора, техника, живые деньги. Взяли его в слесарную мастерскую, учеником. Радовался Иван, как ребёнок: наконец-то дело настоящее, не огород копать да не по чужим дворам в батраках ходить.
Да только радость та быстро поутихла. Потому что в первый же день попал он под начало мастера Егора Фомича Белова.
Егор Фомич был мужик здоровенный, под потолок, с ручищами, что две совковые лопаты. Голос имел такой, что стёкла в мастерской дрожали. А нрав — крутой, неуживчивый, самодурный. Подчинённых не жаловал: чуть что не по нём — орёт так, что слышно на другом конце посёлка. А уж над молодыми и вовсе измывался, будто в этом весь смысл жизни находил.
— Эй ты, армия! — рявкнул он на Ивана в первый же день. — Чего стоишь, как памятник? Руки, что ли, отсохли? Подай ключ на шестнадцать!
Иван кинулся, схватил ключ, подал.
— Это на четырнадцать! — взревел Егор Фомич и швырнул ключ обратно, прямо Ивану под ноги. — Глаза протри, бестолочь! Или тебя в армии только портянки сушить учили?
И захохотал — громко, на всю мастерскую. Остальные рабочие потупились да поджали губы: и сами боялись мастера, и заступиться не смели.
Иван стиснул зубы, поднял ключ, принёс правильный. Промолчал. Подумал: ну, сгоряча, бывает. Остынет человек.
Не остыл.
С того дня пошло-поехало. Егор Фомич, как приклеился к Ивану, будто тот ему бельмо на глазу. Чуть что — «бестолочь», «руки не из того места», «деревня неотёсанная». На людях, при всём честном народе, так и сыпал. Иван покраснеет, сожмётся — а мастеру того и надо, будто от этого слаще ему делалось.
Долго Иван терпел. Годы терпел. Научился сглатывать, отворачиваться, молчать. Работал за двоих, в стружке да в масле, старался изо всех сил — думал, авось признает его Егор Фомич, сменит гнев на милость. А тот будто нарочно не замечал. Сколь Иван ни бился, сколь ни выслуживался — разряд ему не повышали, к станку серьёзному не подпускали, всё на подхвате да на подсобных работах. И каждый день — как на плаху: то обругает при людях, то высмеет, то заставит переделывать уже готовое, а сам стоит и смотрит, ухмыляется.
Случалось, доходило до совсем уж подлого. Однажды в мастерской сломался пресс. Сломался, как потом выяснилось, по вине другого работника — то ли по пьяни, то ли по недогляду. А Егор Фомич, не разобравшись, выволок Ивана перед всеми и давай его срамить:
— Вот, глядите все! Вот из-за кого у нас простой! Из-за этой безрукой рожи! Всё, что ни поручишь, — всё сломает, всё испортит! Гнать таких надо поганой метлой, а я, дурак, терплю!
Иван стоял белый как мел, губы тряслись. Хотел возразить, доказать, что не виноват, — да куда там. Егор Фомич и рта не дал раскрыть. А правда-то выплыла наружу только через неделю, когда виновный сам признался. Да только извинился ли кто перед Иваном? Никто. Ни Егор Фомич, ни контора. Проглотили, будто так и надо.
И затаил Иван на мастера злобу. Да не злобу даже — что-то пострашнее. Глухую, тягучую, как заноза под ноготь, ненависть. По ночам лежал без сна, глядя в потолок, и мечтал: вот придёт день, и отплатит он Егору Фомичу за всё. За каждый плевок, за каждое унижение, за каждый год этой каторги. Верил: будет и на его улице праздник.
И ведь дождался. Только много позже, чем сам думал.
Случилось всё разом, в одну неделю. Умерла у Ивана мать — единственный родной человек. И будто обрезало что-то в душе: не стало больше причины цепляться за этот лесопункт, за эту проклятую мастерскую, за эту деревню, где его только и знали, что по прозвищу «бестолочь». Собрал он свои нехитрые вещи, пришёл в контору, положил заявление на стол. А напоследок, уходя, повстречал Егора Фомича во дворе.
— Чего это ты, Ивашка, задумал? — прищурился тот. — Уж не в город ли намылился? Там таких, как ты, знаешь сколько — как грязи. Приползёшь обратно, ноги-то быстро сотрёшь.
Иван глянул на него в упор, и впервые за все годы в глазах его не было страха.
— А это мы ещё поглядим, Егор Фомич, — тихо сказал он. — Поглядим, кто из нас куда приползёт.
И уехал. В город, куда глаза глядят.
В городе пришлось туго. Сначала общежитие, потом завод, опять общежитие. Иван хватался за любую работу: и грузчиком был, и разнорабочим, и ночным сторожем. Но при этом учился. Поступил на вечернее отделение техникума, потом — в институт, заочно. Спал по четыре часа, на еде экономил, а книжки грыз так, что глаза лопались. И всё в нём кипело, всё подгоняло одно-единственное воспоминание: та самая ухмылка Егора Фомича и его слова «приползёшь обратно».
Не приполз.
Лет через десять Иван уже был мастером на большом деревообрабатывающем комбинате. Ещё через пять — начальником цеха. А потом решился на своё: занял денег, под залог, под честное слово, заложил всё, что имел, и открыл небольшую мастерскую — стол да два станка. Потихоньку, помаленьку, на жилах да на бессонных ночах, вытянул её в крепкое предприятие. Люди к нему потянулись — справедливый, говорят, хозяин, даром что строгий.
И к пятидесяти годам Иван Шубин стал тем, кем стать и мечтал: человеком с достатком, с именем, с твёрдой землёй под ногами. Иной раз сидел в своём кабинете, смотрел в окно на город и сам себе не верил: неужели это он, тот самый запуганный «Ивашка»?
Но обидная заноза никуда не делась. Она сидела в сердце глубоко, двадцать с лишним лет, и нет-нет да и напоминала о себе. Особенно в минуты, когда Иван оставался один.
И вот, аккурат на пятидесятилетие, донеслась до него весть из родных краёв: лесопункт, где он когда-то гнул спину, совсем захирел и выставлен на продажу за долги. Станки старые, контора пустая, работников разогнали. Кто посмелее — уехал, кто остался — прозябает без дела.
Иван поехал туда без раздумий. И сам не мог понять, чего в нём больше: деловой хватки или той самой, двадцатилетней давности, мечты о расплате. Скорее — и того, и другого.
Сделку провернул быстро. Выкупил лесопункт, вложил деньги, поставил новое оборудование, нанял людей. И в один прекрасный день въехал в посёлок уже не как чужак, а как хозяин. Новый директор. Иван Степанович Шубин.
Деревня ахнула. Особенно те, кто помнил его прежнего. А уж когда Иван появился в мастерской — постаревшей, но той же самой, с тем же запахом железа и масла, — так у стариков и вовсе языки отнялись.
А вскоре пришёл к нему в контору и тот, ради кого всё это, может, и затевалось.
Егор Фомич Белов.
Иван не сразу его узнал. От прежнего громадного, громогласного мастера осталась одна тень. Егор Фомич сгорбился, высох, лицо изрезали морщины, глаза ввалились и потухли. Стоял на пороге, мял в руках старую шапку, переминался с ноги на ногу.
— Здорово, Иван… Степаныч, — выдавил он, не поднимая глаз. — Слыхал, ты теперь тут хозяин. Вот, пришёл… работы просить. Хоть сторожем, хоть кем. Не побрезгуй.
Ивана будто током ударило. Вот он. Тот самый. Стоит, сгорбленный, жалкий, и просит у него, у «бестолочи», кусок хлеба.
— Ну, здравствуй, Егор Фомич, — медленно сказал Иван, откинувшись в кресле. — Работы, значит, просишь? Что ж, работа найдётся. Разнорабочим пойдёшь? Двор чистить, стружку грести, брёвна таскать.
— Пойду, — торопливо закивал старик. — Всё пойду. Что скажешь.
И Иван взял его. Взял на самую грязную, самую чёрную работу, какую только смог придумать.
Тут бы, может, остановиться. Да только не смог Иван. Проснулась в нём та самая заноза, что сидела в сердце двадцать с лишним лет, и заговорила во весь голос. И начал Иван отплачивать. Той же монетой, слово в слово.
Унижал Егора Фомича при людях. Срывался на нём по пустякам. Припоминал старые обиды — мол, помнишь, как ты меня «бестолочью» кликал? Вот теперь погляди, кто бестолочь. Заставлял старика переделывать уже сделанное, а сам стоял и смотрел. Словно вернулся в ту проклятую мастерскую, только роли поменялись.
И самое страшное было то, что Егор Фомич всё сносил. Молча. Покорно. Куда только делся прежний самодур — перед Иваном стоял сломленный, тихий, безответный старик, готовый на любую работу, лишь бы не выгнали. Каждое утро — первым в мастерской, каждый вечер — последним уходит. И ни слова жалобы, ни взгляда упрёка.
Иван мстил — и с каждым днём чувствовал, как внутри него растёт не облегчение, а что-то тяжёлое, липкое, тошнотворное. Будто не Егору Фомичу он мстит, а сам себе. Будто яд, что копил столько лет, теперь разъедал его же изнутри.
А потом случилось то, что всё перевернуло.
Как-то к вечеру Иван задержался на работе. Вышел во двор, уже темнело. И увидел, как Егор Фомич, вместо того чтобы идти домой, сидит на чурбаке у забора и дрожащими руками разворачивает какой-то свёрток. Иван подошёл ближе, окликнул — тот не сразу и услышал. А услышав, вздрогнул, испуганно оглянулся.
— Ты чего это тут, Егор Фомич? — спросил Иван. — Домой-то не идёшь?
— Сейчас, Степаныч, сейчас, — заторопился старик, пряча свёрток. — Я только… вот, поесть маленько. А то ноги уже не держат.
И тут Иван разглядел: в свёртке — кусок чёрствого хлеба и луковица. И больше ничего.
— Это что ж у тебя, Егор Фомич, — тихо спросил Иван, — ужин такой?
Старик промолчал, опустил голову. А потом вдруг, будто прорвало его, заговорил:
— Степаныч, ты уж не серчай… Жена у меня, Клавдия-то, совсем слегла. Врачи говорят, операция нужна, а лекарства… сам знаешь, какие теперь цены. Я всё, что было, продал — и корову, и мотоцикл, и телевизор. Дом уже в залоге. Пенсия — копейки. Вот и считаю каждую копейку. Только ты не думай, я работать буду, я ж… я всё могу, ты только не гони меня. Христом-богом прошу.
Иван стоял, не шевелясь. В ушах у него звенело. Он вдруг вспомнил всё разом: как сам, молодой, голодный, трясся перед этим самым человеком, как мечтал по ночам о расплате, как копил эту ненависть, как растравлял её все эти годы. И вот теперь стоит перед ним этот человек — старый, больной, измученный, с луковицей и куском чёрствого хлеба на ужин, и просит не выгонять его. А он, Иван, вместо того чтобы протянуть руку, все последние месяцы топтал его в грязь. Топтал — и думал, что мстит. А на самом деле просто сделался тем, кого всю жизнь ненавидел.
И стало Ивану так тошно, так горько, что он едва на ногах устоял.
— Егор Фомич, — сказал он, и голос его сорвался. — Пойдём-ка со мной.
Привёл его в контору, усадил, налил чаю, поставил перед ним ужин — что у самого в шкафу было. И сел напротив.
— Слушай меня, Егор Фомич, — начал Иван, глядя в стол. — Я ведь тебе все эти месяцы мстил. За то, как ты меня когда-то… как ты меня унижал. Двадцать с лишним лет я эту обиду в себе таскал. Думал, вот отплачу — и полегчает. А полегчало, знаешь, чего? Ничего. Пусто. И вот сейчас гляжу я на тебя — и не тебя вижу. Себя вижу. Такого же, каким был тогда, только похуже. Потому что ты хоть и самодур был, а я… я, выходит, и вовсе зверь. Старика больного травил.
Егор Фомич поднял на него красные от слёз глаза:
— Не казнись, Степаныч. Ты меня прости, дурака старого. Это я перед тобой виноват. Я ведь… я ведь знал, что ты работник-то золотой. Знал, а всё равно изводил. И знаешь, почему? Завидовал. Тебе — молодому, с руками золотыми, с жизнью впереди. А у меня-то за спиной одни… одни только пьянки да озлобление на всех. Вот и срывался на тебе, как пёс цепной. Ты не думай, я это всю жизнь потом в себе носил. Каялся, да поздно.
И старик заплакал. Тихо, скупо, утирая глаза костяшками пальцев.
А Иван сидел напротив и тоже не мог сдержать слёз. Потому что вдруг понял: вся его долгая, выстраданная месть лопнула, как мыльный пузырь, в один этот вечер. И не жалко её было. Ни капли. А жалко было — вот этого сгорбленного человека напротив. И себя жалко, дурака, что двадцать лет жизни отдал на злобу.
— Ладно, Егор Фомич, — сказал Иван, взяв себя в руки. — Хватит. Не будем больше. Всё, что было, — то прошло. А теперь вот что: с завтрашнего дня пойдёшь у меня кладовщиком. Работа чистая, тебе по возрасту. Оклад положу как человеку. А с женой твоей, с Клавдией, мы ещё разберёмся. У меня знакомый врач хороший есть, в областной больнице. Съездим, покажу её. И лекарства… это я беру на себя. Только ты уж не чуди больше, не голодай тайком. Понял?
Егор Фомич смотрел на него, и губы у него тряслись, и не мог он вымолвить ни слова. Только кивал, как ребёнок, и слёзы катились по щекам, оставляя светлые дорожки на морщинистой коже.
— Спасибо, Степаныч, — наконец выдавил он. — Век не забуду. А за старое… ты уж прости, Христа ради.
— Прощаю, — твёрдо сказал Иван. — И ты меня прости. За эти месяцы. За то, что не человек был.
И обнял старика — крепко, по-мужицки, впервые за всю жизнь без злобы, без обиды, без той тяжёлой занозы, что столько лет не давала дышать.
С того вечера жизнь на лесопункте пошла иначе. Егор Фомич стал кладовщиком — и оказалось, что старик-то толковый, добросовестный, люди его зауважали. Жену его Клавдию Иван устроил в хорошую больницу, оплатил и операцию, и лекарства. Та пошла на поправку, а через полгода и сама пришла к Ивану в контору — с пирогом, в пояс кланялась, плакала.
А Иван с тех пор, встречая Егора Фомича на утреннем обходе, не узнавал в нём прежнего грозного мастера. Стоял перед ним спокойный, благодарный, просветлевший старик, который каждое утро первым приходил на работу и тихо радовался жизни.
И Иван, глядя на него, думал о том, какая это, оказывается, странная и великая вещь — прощение. Что месть, какую бы сладкую ты её ни ждал, ничего не лечит, а только пуще растравливает рану. А вот одно-единственное слово «прощаю» — оно и человека из тебя делает, и душу на место ставит, и сердце, что двадцать лет ныло от обиды, наконец-то отпускает.
И оба они, старик и бывший его подчинённый, до конца дней своих потом помнили тот вечер в конторе, когда сидели друг напротив друга и плакали, как малые дети, — выплакивая всю ту злобу и всю ту боль, что столько лет отравляла им жизнь.
А заноза в сердце Ивана — та и вовсе растворилась. Будто и не было её никогда.
