Аркадий Петрович долго стоял у подъезда, не решаясь нажать кнопку вызова такси. В его квартире тишина, но не та, что уютная, а гулкая, давящая. С тех пор как не стало Зои Николаевны, звуки исчезли: не шелестят газетные страницы, не звякает чашка о блюдце, не звучит её тихий голос: «Аркаша, ты опять забыл выключить свет?»
Он поймал себя на мысли, что разговаривает с ней мысленно чаще, чем с живыми людьми.
Когда внук предложил дом престарелых, он сперва обиделся.
— Я что, старый хлам?
Но потом понял, он и сам не справляется. Дом, полный памяти, стал для него слишком большим.
Дом престарелых стоял на окраине города, с видом на холм и широкое небо, где каждый вечер расплывались краски заката. Администратор сказала:
— Вам повезло, Аркадий Петрович. Комната светлая, окна на запад.
Он усмехнулся:
— Значит, буду встречать старость красиво.
В первую ночь он не спал. Лежал на новой кровати, прислушиваясь к звукам: где-то шуршали тапочки, кто-то кашлял, кто-то тихо плакал. Он понял: здесь не старость живёт. Здесь живёт ожидание конца.
Но наутро в дверь постучали.
— Разрешите? — тонкий, певучий голос, не по возрасту бодрый.
На пороге стояла женщина с короткой седой стрижкой и ярким шёлковым шарфом.
— Лидия Гавриловна, — представилась она. — Новенький? Я здесь старожил. Если что… спрашивайте.
Он встал, поздоровался.
— Аркадий Петрович. Физик.
— О, прекрасно! — оживилась она. — Значит, вы будете отвечать за точность, а я за красоту. Я актриса, в прошлом. —Она сказала это с таким достоинством, будто речь шла о прошлом королевы.
— А вы давно здесь?
— Три года, — ответила она. — И знаете, жизнь не кончилась. Просто сцена стала меньше. —Она рассмеялась, и Аркадий Петрович улыбнулся.
Первое утро в доме престарелых Аркадий Петрович запомнил не по расписанию, а по тишине. Такая тишина бывает только там, где живут люди, которым уже некуда торопиться.
Ни детского смеха, ни шагов по лестнице, ни звонков. Только редкое шуршание тапочек по коридору да скрип дверей.
Он вышел в холл, посмотрел в окно — и ощутил пустоту не внутри, а вокруг.
Двор был аккуратный, ухоженный, но какой-то нарочито правильный: клумбы с одинаковыми цветами, дорожки, ведущие к одному и тому же месту, скамейке у старой липы.
Аркадий Петрович подумал: вот, значит, до чего сводится жизнь, до ровных дорожек и одной скамейки.
На завтрак он пришёл молча. За соседним столиком сидела та самая женщина с ярким шарфом, Лидия Гавриловна. Сегодня шарф был другого цвета, бирюзового, и на её седых волосах выглядел почти дерзко.
Она пила кофе, чёрный, без сахара, и что-то тихо напевала.
— Доброе утро, Аркадий Петрович, — сказала она, заметив его.
— Доброе, — ответил он сухо.
— Привыкаете?
— Пытаюсь.
— А я привыкать не стала. Просто живу, так проще.
Он хотел ответить, что проще — не значит лучше, но передумал. В её глазах не было жалости ни к себе, ни к другим. Только какое-то внутреннее достоинство, как у человека, который уже всё понял, но всё равно выбирает радость.
После завтрака он заглянул в библиотеку. Маленькая комнатка, шкаф с потёртыми корешками, запах старой бумаги. Он взял томик Чехова, сел к окну. Вдруг услышал знакомый голос:
— «Вы полагаете, что я всё это говорю не всерьёз?» —Он поднял голову. У двери стояла Лидия Гавриловна и читала с выражением, с интонацией, но потом вдруг сбилась.
— Чёрт… дальше не помню, — тихо сказала она и опустила глаза.
— Чехов? — уточнил он.
— Да. «Дядя Ваня». Я когда-то играла Елену Андреевну. Знаете, как это было? Сцена, свет, аплодисменты… А теперь только память дырявая, как решето.
Она села напротив, и на мгновение он увидел в ней ту актрису, какой она, наверное, была: прямая спина, красивая осанка, тонкие пальцы, чуть дрожащие от возраста.
— Попробуйте снова, — сказал он. — Я буду читать за профессора.
— Профессора? Ну уж нет, я с профессорами на сцене не дружила.
— А зря, — улыбнулся он. — С ними интересно спорить.
Он нашёл нужную страницу, начал читать ровным, спокойным голосом. Лидия слушала, потом осторожно подхватила свою реплику. Пару раз сбивалась, путала слова, но глаза зажглись.
— Видите, — сказал он, когда они закончили сцену. — Не всё потеряно.
— А вы неплохой партнёр, Аркадий Петрович. Не подсказываете, а подставляете плечо. Это редкость.
Он смутился, словно школьник.
— Просто привык к точности. Если уж взялся, доведу до конца.
Так начались их ежедневные «репетиции». После обеда они встречались в библиотеке или в холле, выбирали пьесу и читали. Сначала просто ради памяти, потом ради удовольствия.
Он заметил, как она оживает. Голос становился увереннее, движения плавнее, а взгляд живее. А она, в свою очередь, вытаскивала его из скорлупы.
— Ну что вы всё про свои формулы, про энергию? — говорила она. — В жизни есть вещи, которые не измеришь ни приборами, ни числами.
— Всё измеримо, — упорствовал он. — Даже чувства — просто уравнения с неизвестными.
— Тогда вы, профессор, просто плохо жили, — засмеялась она. — Любовь — это когда все неизвестные становятся ненужными.
Он не нашёлся, что ответить. А потом вечером долго думал над её словами.
Через пару недель к ним начали прислушиваться другие жильцы. Кто-то заглядывал из коридора, кто-то приносил чай, кто-то просто стоял в дверях и улыбался.
— У вас прямо театр получается, — сказала медсестра Зоя, убирая со столов.
— А почему бы и нет? — ответила Лидия. — Пусть будет театр для тех, кто не успел досмотреть жизнь до конца.
Её слова задели Аркадия Петровича. Он вдруг вспомнил, как в институте читал лекции студентам. Тогда он тоже чувствовал себя живым, когда видел в зале глаза, полные интереса.
А потом… потом всё закончилось вместе с женой.
— Вы знаете, — признался он однажды, — после смерти Зои Николаевны я не мог читать даже статьи. Казалось, всё бессмысленно.
— А теперь? — спросила Лидия.
— А теперь — читаю с вами Чехова. И чувствую, что снова думаю.
Она тихо коснулась его руки.
— Значит, всё не зря.
Иногда она путала слова, и тогда злилась, почти плакала.
— Видите, мозги как вата! А ведь раньше стоило взглянуть на текст, и всё помнила!
Он терпеливо ждал, пока буря пройдёт.
— Не спешите, Лидия Гавриловна. Память — это как маятник. Иногда отклоняется, но всегда возвращается.
Она подняла на него глаза.
— А вы романтик, профессор. Хоть и прячетесь за наукой.
— Я реалист. Просто реальность иногда требует тепла. —Они оба засмеялись.
Через месяц у них появился настоящий сценарий. Лидия принесла старую, пожелтевшую тетрадь, свои записи. На обложке аккуратным почерком было выведено: «Монологи о жизни и любви».
— Это я сама писала, — сказала она. — Когда уже не брали в театр. Сцену-то забрали, а говорить хотелось.
— Прекрасный материал, — заметил он. — Только вот орфографию поправить бы.
— Ах вы педант, — возмутилась она, но с улыбкой. — Всё вам точность подавай!
— А вам эмоции, — подколол он. — Значит, будем работать в тандеме.
Вечерами они сидели у окна и репетировали. Иногда он читал ей стихи, иногда она рассказывала о театре, о том, как на гастролях ночевали в поездах, как ей однажды аплодировали стоя.
Он слушал, как ребёнок, впервые услышавший сказку.
— А вы, Аркадий Петрович, ведь не только физик. У вас в глазах поэзия. Просто вы её прячете.
— Физики не прячут, — возразил он. — Мы просто называем вещи другими словами.
— Например?
— Например, любовь — это притяжение. Как между планетами.
— А боль?
— Потеря равновесия.
— Тогда я — ваша комета, — сказала она, смеясь. — Вижу, вы любите, когда всё объяснимо. —Он хотел ответить, но не смог. Потому что вдруг понял: рядом с ней ему больше ничего объяснять не хочется.
В конце весны в дом престарелых пришло ощущение праздника. На стенах повесили плакаты, в коридорах появились свежие цветы.
Лидия предложила устроить «вечер воспоминаний», просто так, без программы.
— Пусть каждый расскажет, что у него было самое хорошее, — сказала она. — А мы прочитаем им что-нибудь.
Они выбрали короткую сцену из Тэффи. Репетировали в её комнате, между шкафом и окном, смеясь, сбиваясь, споря.
— Тут надо с паузой, — наставляла она. — И не в лоб, профессор, а с улыбкой.
— Я учту, маэстро, — покорно отвечал он.
Когда вечером они закончили, Лидия посмотрела в окно, где закат уже окрасил небо в розово-золотой цвет, и сказала:
— Знаете, я ведь думала, что умираю. А теперь будто кто-то зажёг в темноте лампу.
Аркадий молчал. А потом тихо произнёс:
— Может, просто нужен был человек, чтобы включить свет.
Она смотрела на него долго, не отводя взгляда. И вдруг улыбнулась той самой улыбкой, в которой было всё: благодарность, нежность и жизнь.
И в тот момент Аркадий Петрович понял: не зря судьба привела его в этот дом.
Потому что именно здесь, среди старых стен и уставших людей, он снова почувствовал себя живым.
С тех пор, как Аркадий Петрович впервые принес в комнату Лидии Гавриловны тонкий томик Чехова, их дни потекли иначе. В доме престарелых всё шло по заведённому порядку: в девять — завтрак, в двенадцать — прогулка, в шесть — ужин, в восемь — лекарства. Но для них время словно сдвинулось. Между этими пунктами существовали свои, особенные часы, «репетиционные».
Они садились у окна, где в конце дня золотился сад, и начинали читать.
— «Я устала, Ирина. Я хочу покоя…» — произносила она, прикрывая глаза, будто и впрямь стояла на сцене, глядя в прожектора. Голос у неё был удивительно живой, чуть дрожащий, но всё ещё певучий.
Аркадий Петрович отвечал ей мягко, чуть неуверенно, путаясь в интонациях:
— «Мы проживём ещё, Ирочка. Музыка — вот она…»
— Нет, нет, — останавливала она. — Вы слишком мягко. Здесь должен быть протест, жизнь, боль. Это не просьба, а отчаяние. Давайте ещё раз! —И он начинал сначала.
Он не помнил, когда в последний раз так увлекался чем-то. После смерти Веры Павловны его существование стало чётким, но бессмысленным графиком: таблетки, газета, радио, редкие визиты дочери. Всё имело форму, но не имело содержания.
А теперь он ловил себя на том, что ждёт вечера, как мальчишка звонка на перемену.
Иногда они выходили во двор. Там, на старой скамейке под каштаном, Лидия Гавриловна расстилала на коленях тонкий платок, «мою сцену», как она говорила.
— Вот здесь будет кулуар, — объясняла она, показывая на куст сирени. — А там, у старого клёна, будет зал. Пусть невидимый, но он есть.
— И где же публика? — улыбался он.
— А публика вон там, — она поднимала глаза к небу, где под вечер собирались птицы. — Они же всё слышат.
Иногда к ним подходили другие жильцы, кто-то с палочкой, кто-то с книгой, кто-то просто из любопытства. Сначала стояли в стороне, потом начинали хлопать, смеяться, кричать:
— Лидочка, браво! Аркадий Петрович, вы чудо!
Он смущённо кивал, но сердце в груди гулко откликалось на каждое слово. Ему вдруг захотелось снова быть нужным.
— Знаете, — сказал он однажды вечером, — я ведь всегда мечтал быть не только учёным. В юности читал на вечерах стихи, отрывки. Потом жизнь закрутила, лаборатории, опыты…
— Вот и отлично! — оживилась она. — Значит, теперь у вас премьера!
И с этого вечера они начали ставить настоящий спектакль. Лидия Гавриловна выбирала пьесы, он печатал тексты крупным шрифтом, чтобы она могла читать без очков. Вдвоём обсуждали мизансцены, даже нашли старый фонарь: «наш прожектор».
Порой их репетиции превращались в целые вечера воспоминаний.
— Вот так я играла в Свердловске, — рассказывала она. — Театр маленький, крыша текла, но публика… какая публика! Люди приходили в валенках, сидели в холоде, но плакали, понимаете? А потом приходили за кулисы и говорили: «Спасибо, Лидочка, вы нам жизнь напомнили».
— А вы не боялись? — спрашивал он.
— Чего?
— Что забудете слова.
— Слова… нет. А вот себя, да. Когда перестаёшь быть нужной, это страшнее любой сцены. —Эти слова остались у него в голове надолго.
Через несколько недель в доме престарелых начали шептаться: «У нас театр открылся».
Даже медсестра Галя, обычно вечно спешащая, стала останавливаться у их двери.
— Лидия Гавриловна, вы сегодня что ставите?
— Чехов, деточка. Настоящая драма. Приходи вечером, представление будет в зале.
Постепенно всё отделение начало ждать их «премьерами». К вечеру в коридоре сдвигали стулья, кто-то приносил электрическую лампу, чтобы сделать «свет».
Когда Лидия Гавриловна выходила, в старом платье с кружевным воротником, с накладными бусами, в зале становилось тихо. Она умела держать паузу, смотреть прямо в глаза каждому. И в эти минуты она действительно была актрисой, а не пожилой женщиной с трясущимися руками.
Аркадий Петрович читал рядом ровно, но с чувством. Его голос звучал низко, немного хрипло, но искренне. И когда он произносил слова о любви, о времени, о потерянных годах, казалось, он говорит не с партнёршей, а с Верой Павловной, той, что осталась где-то далеко, в прошлой жизни.
После выступлений все аплодировали.
— Ах, какие вы молодцы! — говорила санитарка Мария. — Как будто на сцене Малого театра побывала!
Лидия Гавриловна смеялась, ловко кланялась, как раньше, по привычке, держа руку на груди.
— Благодарю, мои дорогие! Мы с Аркадием Петровичем репетировали три дня!
А он стоял рядом и тихо улыбался. Он не чувствовал себя стариком. Не ощущал одиночества, которое мучило его столько лет. В эти минуты он был живым и молодым.
Иногда, после спектаклей, они долго сидели на лавочке у ворот. Закат опускался над садом, золотил ветви, и Лидия Гавриловна говорила:
— Видите, какой свет… Это же кулиса, Аркадий Петрович. Мы стоим между сценой и вечностью.
Он молчал. Потом осторожно взял её за руку.
— Спасибо вам за то, что вернули мне… не знаю, как сказать…
— Смысл? — подсказала она.
— Да, пожалуй.
Она улыбнулась.
— А вы мне подарили зрителя. Без зрителя актёр не существует.
Однажды вечером Лидия Гавриловна не вышла на репетицию. Аркадий Петрович пришёл к её двери, постучал… тишина.
В коридоре медсестра шепнула:
— Температура, давление упало. Лучше не беспокоить.
Он ушёл, но всю ночь не спал. Сидел у окна и перечитывал их сценарий. Бумага дрожала в руках. Неужели всё закончится вот так? Без последнего акта?
Наутро он всё-таки зашёл. Она лежала, бледная, но с приоткрытой улыбкой.
— Ах, Аркадий Петрович… не тревожьтесь. Это всё усталость. Скоро встану, будем играть. Я ведь вам обещала, что финал будет счастливым.
— Главное, чтобы был, — тихо ответил он.
Через неделю она действительно встала. Слабая, но всё та же, с выпрямленной спиной и блеском в глазах.
— Мы сыграем последнюю сцену, — сказала она. — О прощении. Потому что всё остальное в жизни не имеет смысла.
И они сыграли без публики, без аплодисментов. Только они вдвоём, под окном, где заходило солнце. Когда последняя фраза прозвучала, они сидели молча. Закат отражался в стекле, превращая их лица в тёплое, золотое пятно.
— Вот видите, — сказала она, — даже в старости можно играть. Только нужно, чтобы кто-то верил.
Он посмотрел на неё и понял: да, вера — это и есть любовь. Только в другой форме.
Так в доме престарелых появился «театр заката». Он не имел афиш и зрителей, но каждый вечер, когда солнце садилось, кто-нибудь в коридоре тихо шептал:
— Слышите? Опять играют.
Осень пришла тихо, без ветра, как уставший актёр, который возвращается за кулисы после долгого спектакля. В доме престарелых листья кружились под ногами, и старый каштан, под которым они часто с Лидией Гавриловной устраивали свои «премьеры», стоял уже наполовину голый.
Аркадий Петрович по привычке приходил туда каждый вечер с книгой в руках и складным стулом. Сначала все думали, что он ждёт Лидию Гавриловну, но потом перестали спрашивать. Он и правда ждал.
Она ушла тихо. Просто утром медсестра Галя вошла в комнату и поняла, что актриса ушла «за кулисы». На тумбочке осталась записка: «Репетицию не отменять. До встречи в финале».
Когда ему сообщили о смерти Лидии Гавриловны, он не плакал. Только долго сидел в саду, у того самого каштана, где они читали «Три сестры». Солнце клонилось к горизонту, и он шептал в воздух:
— Лидочка… ну как же без вас…—Ответом было только шелест листвы, похожий на аплодисменты.
Дни потянулись медленно. В столовой он ел молча, избегая разговоров, не читал газету, не включал радио. Комната стала похожа на музей, где каждая вещь напоминает о прошлом. На стуле её платок, на подоконнике — фонарь, тот самый, что был «прожектором».
В одну из ночей, не в силах уснуть, он достал старый текст, с пожелтевшими полями, и стал читать вслух. Сначала тихо, потом громче.
— «Я устала, Ирина…» — произнёс он, чувствуя, как голос дрожит.
И вдруг ему показалось, что рядом кто-то есть. Её дыхание, её движение — будто она снова сидит напротив.
Наутро он пришёл к директору дома престарелых и сказал:
— Я хочу возобновить наш театр. Не ради игры, ради памяти. Пусть выступают все, кто хочет. Это ведь не сложно прожить один вечер с душой.
Директор, мужчина с усталым лицом, сначала растерялся, потом ответил:
— Хорошо, Аркадий Петрович, Мы только «за». Нам всем этого не хватает.
Так появился «Театр заката». Каждый четверг жильцы собирались в холле, кто-то на стуле, кто-то в инвалидном кресле, кто-то просто стоял у стены. Аркадий Петрович читал Чехова, Толстого, Цветаеву. Иногда ему помогали другие: Валентина Николаевна из третьей палаты декламировала стихи Ахматовой, а старик Семён приносил гармошку.
Но каждый вечер он оставлял для Лидии Гавриловны пустой стул у окна, в золотом свете заката. Никто не садился туда, как будто все понимали: это место занято навсегда.
После каждого представления он брал фонарь, включал его и ставил на подоконник.
— Для неё, — говорил он просто. — Чтобы дорогу домой нашла…
Иногда к ним заходили молодые волонтёры, снимали на телефон их «спектакли». Видео попало в интернет, и однажды к ним приехала съёмочная группа.
— Мы хотим снять сюжет про ваш театр, — сказала журналистка. — Это же удивительно!
Аркадий Петрович улыбнулся:
— Удивительного тут ничего. Просто мы живём, пока способны говорить и слушать. Всё остальное декорации.
После репортажа в дом престарелых стали приходить письма. Кто-то писал из Новосибирска, кто-то из Тулы: «Спасибо вам за надежду. Мы тоже верим, чтоникогда не поздно начать жить».
Зимой Аркадий Петрович заболел. Простуда, перешедшая в пневмонию, уложила его в постель.
Медсёстры уговаривали его не вставать, но он упрямился:
— У нас завтра спектакль. Не могу пропустить.
В тот день он всё-таки дошёл до холла. Белый, как мел, с дрожащими руками, но с той самой тетрадью в руках.
— Сегодня финальная сцена, — объявил он. — Из «Вишнёвого сада». Мы играем про то, как нужно прощаться, не теряя себя.
Он читал, спотыкаясь на словах, а потом вдруг замолчал. Смотрел куда-то в окно, где закат расплывался в дымке.
— Видите… — сказал он тихо. — Она опять светит. Лида—наш прожектор.
Утром его нашли сидящим в кресле у окна, с книгой на коленях. Фонарь на подоконнике всё ещё горел, медленно догорал маленький огонёк.
Весной, спустя несколько месяцев, в доме престарелых появилась табличка:
«Театр заката. Основан Аркадием Петровичем и Лидией Гавриловной».
Теперь каждую неделю жильцы выходили во двор, садились под каштаном и читали стихи. Иногда приезжали школьники, волонтёры, даже актёры из городского театра. Но главное, когда солнце клонилось к горизонту, все вставали и смотрели в окно, где когда-то сидели двое.
Говорили, что в такие минуты в стекле отражаются два силуэта: мужчина и женщина, сидящие рядом, чуть склонив головы.
