— Мам, ты чего так долго? У нас два дня всего, а ты час уже возишься!
Галина Петровна виновато посмотрела на сына. Три сумки с продуктами стояли у подъезда, ветер трепал её поношенный плащ.
— Сейчас, Денисик, я же хотела пирожков напечь…
— Какие пирожки?! — Света, невестка, закатила глаза. — Галина Петровна, у нас график. Дети ждут в садике.
Денис нервно барабанил пальцами по рулю. На заднем сиденье лежали пустые коробки, но Галина этого не заметила. Она радовалась — наконец-то неделю проведут вместе на даче. Крышу починят, забор покрасят. Как раньше, когда Миша был жив.
— Денисик, ты же обещал неделю пробыть? Я уже план составила, где что…
— Ага, посмотрим, — сын не поворачивал головы.
Дорога заняла два часа. Света всё это время вздыхала, уткнувшись в телефон. Галина пыталась разговорить их — рассказывала про соседку Нину Васильевну, про новый урожай яблок. Никто не слушал.
Дача встретила запахом прелой листвы и тишиной. Галина открыла калитку, на душе потеплело. Здесь каждая доска помнила Мишу. Вот крыльцо, которое он перестилал. Вот сарай с его инструментами.
— Ну что, пойду посмотрю, чего тут надо делать, — Денис направился прямо к сараю.
— Может, чаю сначала? Я быстро…
— Потом, мам!
Света демонстративно обошла дом, морща нос:
— Боже, этот хлам когда уже выбросите? Шестидесятые годы прошлого века, да?
— Это память о Мише…
— Галина Петровна, живые важнее мёртвых. У нас долги, между прочим, а вы тут за каждую железяку держитесь.
Вечером Денис долго возился в сарае. Галина видела свет фонарика, слышала, как что-то двигают. Но не придала значения. Сын, наверное, инструменты смотрит.
Утро началось с рёва мотора. Галина выскочила во двор в ночной рубашке — Денис грузил в машину коробки. Большие, тяжёлые. Сквозь приоткрытую крышку торчала ручка отцовского верстака.
— Денис! Ты куда?! Что это?!
— Мам, звонок с работы. Аврал. Срочно ехать надо.
— Но ты обещал! Неделю! А крыша? А забор?
— Мама, работа важнее! Или ты хочешь, чтобы я зарплату потерял?! У меня семья, дети!
Света уже сидела в машине, накрашенная, равнодушная.
— Мам, ты не переживай, я вернусь через пару дней, всё доделаем, — Денис не смотрел в глаза. — Продукты же есть? Нина Васильевна рядом. Заскучаешь — позвони.
— Но машины у меня нет! До магазина три километра!
— Ну, прогуляешься. Тебе же врач ходить советовал.
Машина развернулась и уехала. Галина стояла посреди двора, и вдруг её накрыло — сарай отца пустой. Она побежала туда, распахнула дверь.
Нет верстака. Нет инструментов, которые Миша собирал тридцать лет. Исчезла бабушкина швейная машинка «Зингер», антикварная, единственная память о её матери.
Руки затряслись. Она схватила телефон, набрала Дениса. Сбросил. Ещё раз. Опять сбросил.
Написала: «Где вещи отца?»
Ответ пришёл через час: «Мам, не начинай. Старьё нужно продать. У нас долги, неужели не понимаешь?»
Галина опустилась на крыльцо. Холодный октябрьский ветер трепал подол халата. Телефон дрожал в руках. Она перезвонила.
— Денис, как ты мог?! Это память!
— Хватит драматизировать! Тебе ржавые железки нужнее моих детей?!
— Ты даже не спросил!
— Зачем спрашивать?! Ты бы устроила истерику! Папа умер, ему уже не нужны эти вещи, а нам деньги позарез! Ты же квартиру продала, помнишь? Ну вот, теперь помоги ещё раз!
Галина отключила телефон. Села на продавленный диван. По щекам текли слёзы, но она их не вытирала.
Вечером пришла Нина Васильевна с пирогами:
— Галь, а твой Денис вчера вечером что-то вывозил? Часов в одиннадцать видела.
— Вчера?
— Точно! Свет фар, грузил коробки. Я думала, может, мусор какой. А сегодня утром опять приехал.
Значит, всё спланировал. Привёз, оставил одну, дважды приезжал вывозить.
— Нин, он всё забрал. Мишин верстак, инструменты, бабушкину машинку.
— Галька! Так это же кража! К участковому надо!
— Это мой сын…
— А ты для него кто? Банкомат?
Ночь Галина не спала. Вспоминала — как продала квартиру ради его ипотеки. Как отдала все сбережения. Как он обещал вернуть через год. Прошло три года. Ни копейки. А теперь ещё и отцовские вещи.
Утром она оделась, прошла три километра до посёлка. Нашла участкового. Написала заявление. Руки дрожали, но она выводила каждую букву чётко.
Через два дня Денис примчался — красный, злой:
— Ты с ума сошла?! Заявление на родного сына!
— Ты украл память об отце.
— Я не крал! Я хотел помочь семье!
— За мой счёт? Ты всю жизнь за мой счёт живёшь!
Он швырнул коробки на пол:
— Вот, забирай своё барахло! Довольна?
Галина молча подошла к верстаку, провела рукой по столешнице. Целый. Миша бы обрадовался.
— Мам, ну прости, давай забудем! Я же вернул!
— Нет, Денис. Дача останется мне. И больше ни копейки не получишь.
— После всего, что я для тебя сделал?!
— Что именно? Привёз и бросил? Украл вещи отца? Называл его барахлом?
— Оставайся тут одна, раз такая принципиальная!
Он хлопнул дверью. Машина взревела и умчалась. Галина стояла на крыльце, смотрела вслед. Нина подошла сбоку:
— Правильно сделала. Не прогнулась.
— Знаешь, Нин, а мне правда хорошо здесь. Одной.
Она вернулась в сарай, взяла молоток отца. Сейчас пойдёт к крыше, сама починит. Справится. И никому больше не позволит собой манипулировать.
Осеннее солнце пробивалось сквозь облака, освещая двор. На старом верстаке лежали Мишины инструменты — целые, нетронутые, её. Только её.
