Я задержалась в офисе, хотя бухгалтерия уже ушла. Сидела, перебирала накладные, но видела только цифры — и свои часы. Двадцать два тридцать. Вадим звонил час назад, я сбросила. Потом он написал: «Долго еще?»
Я не ответила.
Домой доехала на такси, хотя обычно экономлю. Вошла, разулась. Вадим сидел на кухне, перед ним остывший ужин и открытый ноутбук. Наш совместный бизнес.
— Оль, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты где была?
Я села напротив. Положила ключи на стол, рядом с его телефоном. Сняла пальто, повесила на спинку стула.
— У гинеколога была, — сказала я.
Вадим поднял голову. Смотрел долго, не моргая. Потом закрыл ноутбук, отодвинул тарелку.
— Зачем?
— Провериться. Сдала анализы. В целом всё хорошо, но возраст уже… надо не затягивать.
Он молчал. Я видела, как двигаются желваки. Вадим всегда так — когда злится, молчит и сжимает челюсть. Двенадцать лет вместе, я научилась читать.
— Оль, — сказал он. — Детей заводить поздно.
Я ждала этих слов. Но всё равно — в груди похолодело.
— Почему?
— Ты сама знаешь почему.
Он встал, убрал тарелку в раковину. Включил воду, долго мыл одну вилку. Я смотрела на его спину, на седину на висках, на часы «Тиссот», которые я дарила на десятилетие свадьбы.
— Вадь, — сказала я тихо. — Мне сорок три. Тебе сорок пять. У нас своё дело, мы встали на ноги. Раньше не могли — кредиты, аренда, клиентов искали. А сейчас можем.
Он выключил воду. Обернулся, оперся спиной о столешницу.
— Сейчас у нас логистическая компания, Оль. Двенадцать человек в штате, два склада, три машины в лизинге. Мы с тобой работаем по четырнадцать часов. Ты без выходных сидишь в бухгалтерии, я мотаюсь по точкам. Какой ребёнок?
— Наймём людей.
— Кого? На твоё место — бухгалтера за сто пятьдесят? А на моё — логиста за двести? Ты считала?
Я молчала. Смотрела на свои руки. Кольцо обручальное чуть болтается — похудела за этот год, нервы.
— Я считала, — сказала я. — Мы можем себе позволить.
Вадим подошёл, сел рядом. Взял мою руку, сжал.
— Оль, мы бизнес поднимали одиннадцать лет. Вспомни двухтысячные — мы в одной комнате снимали, на раскладушках спали, макароны без соли ели. Мы через это прошли. А сейчас — сейчас мы выдохнули. И ты хочешь опять?
— Я хочу ребёнка, — сказала я.
Он отпустил руку. Встал, прошёлся по кухне. Включил чайник, выключил. Опять включил.
— А я не хочу, — сказал он. — Я не хочу в пятьдесят лет в школу на собрания ходить. Не хочу, чтобы ты в декрете сидела, а я один тащил всю фирму. Не хочу, чтобы ребёнок рос с уставшими родителями, у которых уже сил нет.
— У меня есть силы.
— У тебя давление скачет, ты сама говорила.
— Это от кофе. Я кофе убавлю.
Вадим усмехнулся. Коротко, без улыбки.
— Оль, послушай себя. Ты сейчас ребёнка хочешь не потому, что готова. А потому что часики тикают. Это разные вещи.
Я смотрела на него. Двенадцать лет вместе. Мы познакомились в две тысячи двенадцатом, на выставке логистики. У него была развалюха-газель и долги за аренду бокса. У меня — диплом бухгалтера и съёмная комната в Люблино. Мы начинали с нуля. Вместе.
— А ты не хочешь? — спросила я. — Совсем?
Он молчал долго. Потом сказал:
— Не знаю. Раньше хотел. Когда молодой был. А сейчас — нет, наверное.
Я кивнула. Встала, убрала остывший чайник со стола.
— Я спать.
— Оль…
— Утром поговорим. Завтра встреча с поставщиками.
Я ушла в спальню, закрыла дверь. Легла, уставилась в потолок. Вадим долго не заходил. Слышала, как он ходит по кухне, гремит чашками. Потом стихло.
Он лёг на диване в гостиной. Не пришёл.
Три дня мы говорили только о работе. Контрагенты, налоги, новые маршруты. Вадим вёл себя как обычно, только по вечерам задерживался в офисе. Я знала — не хочет возвращаться к разговору.
В пятницу я поехала к нотариусу.
Фирма наша оформлена на меня. Так сложилось исторические памятники: когда открывали ИП, у Вадима была плохая кредитная история, и мы решили, что проще на меня. Потом стало ООО, потом добавились доли, но мажоритарный — я.
Нотариус — женщина лет пятидесяти, строгая, в очках. Фамилия Ковалёва. Она смотрела мои документы, кивала, записывала.
— Хочу перераспределить доли, — сказала я. — И составить завещание.
— Слушаю вас.
— Пятьдесят один процент — моему будущему ребёнку. Если родится. До его совершеннолетия долей управляет опекун. Если ребёнок не родится в течение трёх лет — доля переходит в благотворительный фонд помощи детям-сиротам.
Нотариус подняла брови.
— А супруг? Он совладелец.
— У него сорок девять процентов. Это остаётся при нём.
— Он в курсе?
— Пока нет.
Ковалёва смотрела на меня поверх очков. Без осуждения, скорее с любопытством.
— Вы понимаете, что это серьёзное решение. Вы виртуальный мир лишаете мужа контроля над бизнесом, который вы создавали вместе.
— Я оставляю ему сорок девять процентов, — сказала я. — И пожизненное право управления. Просто мажоритарным акционером станет не он.
— А ваш ребёнок.
— Да.
Я подписала документы. Оплатила, сложила бумаги в сумку. На улице было холодно, март только начался, под ногами хрустел ледок. Я села в машину, долго сидела, грела руки о руль.
Потом завела и поехала в офис.
Вадим ждал меня в кабинете. Стоял у окна, смотрел на улицу. Когда я вошла, обернулся.
— Где была?
— У нотариуса.
Он ждал. Я положила сумку на стул, села за свой стол.
— Я переписала доли в компании.
— Кому?
— Нашему будущему ребёнку.
Вадим молчал. Долго, очень долго. Потом сказал:
— Ты с ума сошла.
— Возможно.
— Мы это вместе поднимали. Вместе, Оль. Ты не имела права.
— Имела. По закону имею полное право.
Он ударил ладонью по столу. Я вздрогнула, но не отвела взгляд.
— А если ребёнка не будет? Если ты не родишь? Что тогда?
— Тогда через три года пятьдесят один процент уйдёт в фонд. Сиротам.
Вадим смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто я сказала что-то чудовищное.
— Ты отдаёшь наш бизнес чужим людям? Которые к нему отношения не имеют?
— Да.
— А я? Я кто в этой компании?
— Совладелец, — сказала я. — Управляющий директор. Генеральный. Всё остаётся при тебе. Кроме контроля.
Он отошёл к окну. Стоял спиной, опираясь руками о подоконник. Плечи опущены.
— Ты меня не спросила, — сказал он тихо.
— А ты меня спросил, когда решил, что ребёнка у нас не будет?
Он обернулся.
— Я не решал. Я сказал, что не готов. Это разное.
— А когда будешь готов?
Он молчал.
— Через пять лет ты скажешь — поздно. Через десять — ещё позже. А потом мы состаримся, продадим бизнес, купим квартиру у моря и будем пить чай и вспоминать, как мы ничего не успели.
— Оль…
— Я не хочу пить чай, — сказала я. — Я хочу ребёнка.
Он подошёл. Сел рядом, взял мои руки в свои. Ладони у него тёплые, сухие, мозолистые — до сих пор сам любит грузы перебирать на складе, не доверяет сотрудникам.
— Испугалась? — спросил он.
Я кивнула.
— Я тоже боюсь, — сказал он. — Боюсь, что не справлюсь. Что устану. Что ребёнок будет расти, а я буду думать — зачем я это сделал в сорок пять.
— Ты не думай, — сказала я. — Ты просто делай.
Он усмехнулся. Кивнул головой.
— Завещание менять будешь?
— Нет, — сказала я. — Оно правильное.
Он не спорил.
Прошло три месяца.
В июне я забеременела. Само собой. Мы не планировали, не высчитывали овуляцию, ничего. Просто перестали предохраняться, и однажды тест показал две полоски.
Я пришла домой, положила тест на кухонный стол. Вадим смотрел на него долго. Потом поднял глаза.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
Он сел. Потёр лицо руками. Посидел так минуту, две. Потом встал, подошёл, обнял.
Я плакала у него на плече. Он гладил меня по спине и молчал.
— Бизнес не уроним, — сказал он. — Наймём людей. Ты будешь заниматься ребёнком, я — работой. А потом поменяемся.
— Поменяемся?
— Ну да. Когда подрастёт, ты выйдешь, я уйду на полставки. Или наоборот.
Я смотрела на него.
— Ты правда так думаешь?
— Правда, — сказал он. — Дурак был. Поздно не бывает. Бывает страшно.
Я кивнула.
Вечером я достала с антресолей коробку. Там лежали детские вещи — я купила их тайком ещё в апреле, после разговора у нотариуса. Ползунки, распашонки, крошечные носочки. И плюшевый заяц — смешной, длинноухий.
Вадим зашёл в комнату, увидел, остановился.
— Когда успела?
— Всё равно, — сказала я. — Теперь не важно.
Он взял зайца, повертел в руках. Потом аккуратно положил обратно в коробку.
— Рано ещё, — сказал он. — Пусть пока полежит.
Я закрыла коробку. Поставила на верхнюю полку в шкафу.
— Ничего, — сказала я. — Скоро пригодится.
Он кивнул.
Мы сидели на кухне, пили чай. За окном темнело, соседи с первого этажа вышли на балкон, жарили шашлыки — запах тянуло в форточку. Вадим смотрел в окно, я смотрела на его руки. На часы «Тиссот». На обручальное кольцо.
— Оль, — сказал он. — А как назовём?
Я улыбнулась.
— Если девочка — Катя. Как мою маму.
— А если мальчик?
Я помолчала.
— Андрей. Как твоего отца.
Он кивнул. Отвернулся к окну, но я видела — уголки губ дрогнули.
Мы сидели долго. Чай остыл, за окном стемнело. Соседи ушли с балкона, шашлычный дым рассеялся. Где-то вдалеке сигналила машина, но здесь, на кухне, было тихо и тепло.
Вадим налил свежий чай. Подвинул ко мне сахарницу.
— Завтра у поставщиков заседание, — сказал он. — Я сам поеду. А ты отдыхай.
— Я не больная.
— Я знаю. Просто отдыхай.
Я не спорила.
Мы пили чай и молчали. За окном зажглись фонари. Я смотрела на своё отражение в тёмном стекле — сорок три года, беременность, страх, надежда.
Поздно не бывает.
Бывает страшно.
Но это — другое.
