Он произнёс эту фразу за завтраком. Обычным, будничным тоном, как бы между делом, не отрываясь от планшета, где он листал новости. «Кстати, насчёт раздела. Дети остаются со мной».
Ложка, которой я помешивала сахар в чашке, звякнула о фарфор. Звук был такой тонкий и резкий в утренней тишине кухни. Из окна падал свет на старый, с потертостями стол, который мы купили на первые деньги, когда только въехали в эту квартиру. На нём стояла вазочка с искусственными незабудками — смешной, дешёвый сувенир из нашей первой совместной поездки в Суздаль.
Я не сразу поняла. Потом смысл слов, как тяжёлый холодный шар, докатился из головы до самого желудка.
— Что? — спросила я, и мой голос прозвучал глухо, будто из соседней комнаты.
Сергей оторвался от экрана. Посмотрел на меня. В его взгляде не было злобы. Была спокойная, почти деловая уверенность. Такая, с какой он обсуждал условия контракта с подрядчиками на своей стройке.
— Я сказал, что дети остаются со мной. После развода. Это самое логичное решение.
— Логичное? — Я с трудом вынудила себя произнести слово. — На каком основании? Они же… они всегда со мной. Ты работаешь сутками. Кто в школу их водил? Кто уроки делал? Кто по врачам бегал, когда сопли, температура, ветрянка?
— Я всё обеспечивал. Деньгами, — он отрезал, и в его тоне появилась первая стальная нотка. — Крыша над головой, еда, одежда, отдых. Ты сидела дома. У тебя не было других обязанностей.
«Сидела дома». Фраза врезалась в висок. Я посмотрела на свои руки. Уже не очень молодые, с проступающими венами. Эти руки стирали тысячи пелёнок, готовили тонны супов, лепили снеговиков во дворе, держали детские лбы во время жара. Они вязали шарфы по вечерам, пока Сергей смотрел футбол. Они гладили его рубашки, которые он надевал на свои «важные встречи». «Не других обязанностей».
— Я была не «няней», Сергей. Я была их матерью. И твоей женой, — выговорила я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Но слёз не было. Был только холод.
Он вздохнул, с видом человека, который устал объяснять очевидное. Поставил планшет, встал и вышел из кухни. Я сидела, глядя в окно. Наш балкон. Там ещё висели детские санки, которые мы не убрали на антресоль. На подоконнике в комнате дочери стояла кривая, но милая поделка из глины — солонка, которую она сделала мне лет десять назад. «Чтобы у тебя всегда соль была, мама».
Он вернулся с небольшой, аккуратной папкой. Поставил её передо мной на стол, рядом с чашкой. Открыл. Достал стопку бумаг.
— Основание вот, — сказал он и начал раскладывать листы передо мной, как карты в пасьянсе.
Это были квитанции. Распечатки банковских переводов. Чеки. Много-много чеков. Он сортировал их по годам, аккуратно, по плану.
— Вот, смотри. Первый год после рождения Маши. Оплата услуг няни, Анастасии Ивановны. Полный день, пять дней в неделю. Пока ты… восстанавливалась, — он сделал паузу на этом слове. — Вот второй год. Тот же график. Вот третий — уже на меньшее время, но всё же.
Я смотрела на бумаги, не веря глазам. Даты, суммы, печати агентства. Всё было настоящее.
— Но… я же сама сидела с Машей! Никакой няни не было! — вырвалось у меня. Я помнила каждый день той бесконечной усталости и счастья. Бессонные ночи, первые шаги, прорезывание зубов.
— Была, — сказал он твёрдо. — Я нанял её. Чтобы ты могла отдохнуть. Выспаться. Съездить к подругам или в салон. Я же не зверь, чтобы жена безвылазно пахала. Ты просто её не замечала. Она приходила, когда ты спала днём, или когда ты уезжала по своим делам. Она гуляла с ребёнком, покапала, играла. А ты думала, что всё делаешь сама.
В голове начался хаос. Я лихорадочно перебирала воспоминания. Да, иногда я просыпалась, а ребёнок уже накормлен и спокойно играл. Я списывала на чудо, на то, что он сам поел. Да, иногда я могла уехать к маме на пару часов — Сергей всегда говорил: «Иди, я посижу». А потом я возвращалась, и дом был в порядке. Я думала… я думала, это он.
— А что ты думала? — продолжил он, словно читая мои мысли. Его голос звучал уже без эмоций, как диктор, зачитывающий протокол. — Что я, работая по двенадцать часов, чтобы содержать семью, ещё и мастер по уходу за младенцами? Я обеспечивал профессиональный уход. Для сына — та же история. Вот чеки. Няня Светлана Петровна. Выездная, по вызову. На первые полтора года. Я всё оплачивал. Ты была свободна.
«Свободна». Я чувствовала, как почва уходит из-под ног. Моя жизнь, моя материнская биография, которую я так бережно хранила в памяти, оказалась иллюзией. Подложкой, под которой лежали эти холодные, официальные бумаги.
— Зачем? — прошептала я. — Зачем скрывать?
— Чтобы ты чувствовала себя нужной. Матерью. Чтобы не комплексовала, что ничего не делаешь, пока я зарабатываю, — ответил он просто. — Это был подарок. шанс быть мамой без быта. Но сейчас, в суде, подарки не учитываются. Учитываются факты. А факты таковы, что я, как кормилец и организатор полноценного профессионального ухода за детьми, могу обеспечить им стабильность. У тебя же нет работы. Нет доходов. Твоя «работа» — вот что я финансировал из доброй воли.
Он замолчал, дав мне понять. В его глазах я прочитала не злорадство, а… торжество расчёта. Он всё продумал. Годы назад.
— И что ты хочешь? Чтобы я просто ушла? Оставила их? — голос мой дрогнул.
— Ты будешь их видеть. По графику. Выходные, праздники. Я не монстр. Но жить они будут со мной. В этой квартире, к которой ты, кстати, не имеешь отношения — она куплена на мои деньги до брака. У тебя есть своя маленькая, у мамы. Можешь вернуться туда. На первые время я выделю содержание. Но дети… дети — мои. Юридически и виртуальный мир.
Он снова сел, взял свою остывшую чашку. Разговор был окончен. Решение принято. Не им сейчас — им много лет назад, в тот момент, когда он впервые заплатил няне и спрятал чек.
Я медленно встала. Ноги были ватными. Я обошла стол, прошла мимо него в коридор. Зашла в детскую. Маша и Петя ещё спали, ворочались в своих кроватях. Лицо Маши, такое беззащитное во сне. Ресницы Петра, точь-в-точь как у отца.
Я стояла и смотрела на них. На игрушки, разбросанные на ковре. На учебники на столе. На плакат с космосом над кроватью сына. Вся моя жизнь была здесь. В этих стенах, в этих дыханиях.
А на кухне лежали бумаги, которые перечеркивали моё право на эту жизнь.
Я вернулась на кухню. Сергей всё так же сидел за столом, с планшетом. Будто ничего не произошло.
Я села напротив. Взяла в руки верхний чек. Рассмотрела его. Да, агентство. Да, сумма. Подпись операциониста в банке.
— Хорошо, — тихо сказала я.
Он взглянул на меня, удивлённый моим спокойствием.
— Я поняла твою логику, — продолжала я, и голос мой обрёл какую-то новую, чужую твёрдость. — Ты прав. Факты — вещь упрямая.
Я положила чек обратно в стопку. Потом подняла глаза и посмотрела на него. Прямо, не моргая.
— Тогда давай идти до конца. До самых упрямых фактов. Собирай все свои бумаги. Все чеки, все квитанции. Не только на нянь. На всё. На продукты, которые ты якобы покупал для семьи. На коммуналку, которую оплачивал. На мою одежду, на мои «поездки к подругам и в салоны». Собирай даже чеки за цветы, которые ты мне дарил на восьмое марта. Всё, что является доказательством твоих финансовых вложений в нашу общую жизнь за последние пятнадцать лет.
Он короткие видео, не понимая.
— Зачем? Судье вполне этих, — он кивнул на папку.
— Не хватает, — я покачала головой. — Потому что я соберу свои бумаги. Я принесу распечатки всех переводов с моего личного счёта, который был у меня до брака и который я никогда не закрывала. Ты же помнишь, я работала инженером-сметчиком? У меня были свои накопления. Я принесу чеки за все детские вещи, игрушки, кружки, лекарства, которые покупала сама, не говоря тебе. Я принесу выписки, как я гасила проценты по твоему первому кредиту на бизнес, когда у тебя была «временная касса». Как я оплачивала ремонт в квартире твоей матери три года назад. Факты, Сергей.
Он побледнел.
— И потом, когда мы выложим две эти горы бумаг перед судьёй, я задам всего один вопрос, — я сделала паузу, ловя его взгляд, в котором уже мелькнула тревога. Я спрошу: «Уважаемый суд, а где среди этих тысяч бумаг, оплаченных услуг и купленных вещей, чеки на любовь? На то, как он держал на руках нашего ребёнка, когда у того резался первый зуб? На то, как он слушал, как дочь читает по слогам? На то, как он ночью мерил температуру и сидел у кровати? Где чек на мой сон, который я теряла, слушая его шаги под окном, когда он задерживался на «работе»? Где квитанция на мою молодость, которую я вложила в этот дом, а не в карьеру? Можете вы оценить это в рублях и приложить к протоколу?»
Я замолчала. В кухне было тихо. Слышно было только тиканье часов-ходиков, которые он когда-то привёз с моей же дачи.
— Ты хочешь судиться? — спросил он, и в его голосе уже не было прежней уверенности. Была усталость.
— Нет, — я ответила честно. — Я не хочу тащить наших детей через суды и экспертизы. Я не хочу, чтобы они стали разменными бумажками в нашем счёте. Но я и не позволю превратить моё материнство в строку расходов в твоём отчётном балансе. Ты предложил делить нас, как активы предприятия. Я отказываюсь играть по этим правилам.
Я встала.
— Дети — не актив. Они не «остаются» с тобой или со мной. Они — наши дети. И решать, с кем им будет лучше, должны не твои чеки и не мои расписки. Должны они. И время. А пока — мы всё оставим как есть. Жить вместе мы больше не сможем. Это ясно. Но и рвать их пополам — не сможем тоже. Будут думать.
Я вышла из кухни, оставив его сидеть перед его аккуратной, беспощадной папкой. Я снова зашла в детскую, присела на краешек кровати дочери, поправила одеяло. Сердце билось неровно, в висках стучало.
Но внутри, под слоем боли и обиды, уже пробивалось другое чувство. Не радость, нет. Но… достоинство. Оно было тихим, твёрдым и не купленным ни за какие деньги. Оно было моим. И его уже никто и никогда не сможет положить передо мной на кухонный стол в виде чека.
