Стоянка в Томмоте ничем не запомнилась. Он лишь перекусил, предусмотрительно оставил пачку овсяного печенья на утро, а утром ещё затемно выехал на трассу ‒ хотелось засветло доехать до Нижнего Бестяха, и печенюшек и бутылки воды ему хватило бы на предстоящий путь, а там можно сходить в душ или сауну, по-настоящему пообедать, а потом немного повольготничать и отдохнуть. Ведь оставался самый трудный участок ‒ неизведанный ранее путь, и надо воспользоваться возможностью и немного посидеть в интернете, вспомнить предстоящую дорогу, особенно после поворота с Колымской трассы на Тенкинский тракт и съезд с него, где будет практически бездорожье, и машины проезжают там быть может раз в день. Вот там-то точно нет связи, и хозяин груза, который вскоре будет встречать его на прииске, говорит по спутниковому телефон. И телефон тот на прииске чуть ли не в единственном числе.
Он легко и быстро проскочил 400 километров до посёлка Нижний Бестях. Проехался центральной улицей, оседлавшей федеральную трассу, нашёл место, где можно пристроить машину и, отыскав в сумках смену белья, отправился в сауну. Но она оказалась закрытой, пришлось довольствоваться душем, что тоже неплохо. Помылся хорошенько, голову дважды шампунем намылил, и когда смыл с себя пену, вытерся и вышел на улицу, то показалось, что вместе с пеной смыл с себя сто пудов.
Ладно, одно дело сделано. На очереди обед. Отправился в ближайшее кафе, которое знал, и знатно пообедал, хотел прогуляться, но не было ни сил, не желания бродить с полным желудком. Добрался до Газона, забрался в спальник и часик поспал. Проснулся совсем иным человеком.
День клонился к вечеру, и Роман решил прогуляться пока светло. А что: со всех сторон полезно, и посёлок лучше узнает, и себе польза ‒ ноги разомнутся, которые давно ждут этого момента. Изнемогают они от постоянной неподвижности, просятся на прогулку, а то и пробежку, да и самому приятно чувствовать даже после небольшой прогулки, какими они становятся крепкими.
Походил Шипов, посмотрел, как суетится народ в посёлке, и неожиданно вообразил, что попал в средневековый город у моря, где снаряжаются корабли в дальние плавания, а для этого запасаются питьевой водой, провиантом в виде бакалеи, вяленой рыбы и мяса. И матросы все коренастые, загорелые, с трубками в щербатых ртах. Хорошо, что не пираты. А может, это они и есть и запасаются провиантом только на первое время, а дальнейшая их судьба будет зависеть от тех, кого они повстречают в море или на просторах океанов… Неожиданная эта мысль быстро пришла к Роману, и так же быстро ушла, и опять он оказался во власти своих забот.
Чтобы завтра не тратить время, он закупил продуктов на несколько дней, не зная, где можно на Колымской трассе поживиться едой, и не надеясь на авось. Как говорится, пусть будет. Особенно о воде позаботился: и умываться приходится, и руки помыть в случае чего, и просто попить. Две упаковки полторашек взял. Всё разместив в бортовом ящике, кое-чего взял на первый случай в кабину. Когда стемнело, пожевал пирожки с повидлом (с мясом никогда пирожки не покупал, опасаясь ботулизма, однажды будучи наказанный им), попил водички и позвонил отцу.
‒ Приветствую, Михаил Иванович! Узнаёшь?
‒ Ты где?
‒ В Якутске, а если точнее сказать, в Нижнем Бестяхе. Сейчас побывал в душе, пообедал, закупил продуктов на дорогу до Магадана. Завтра с утреца с Божией помощью выезжаю. Благословляешь?
‒ В добрый путь, сын! Будь внимательным и осторожным. Помни, что надо ездить не быстрее, чем думает голова, и тогда всё будет в порядке. Я в тебя верю.
‒ Буду стараться, пап! ‒ Вполне серьёзно сказал Роман, вдруг почувствовав непреодолимое желание увидеть отца, пожать ему руку и обняться. Ничего более и не надо, чтобы проявить свои чувства. ‒ Ты сейчас где?
‒ На работе.
‒ Тогда передавай привет маме, Марусе, Ксении и Ванюшке. Скажи им, что я всех их люблю, а сам уж сегодня звонить не буду. Не хочется рвать душу.
‒ Как скажешь, сын. Будь всегда на связи. Мы за тебя переживаем, а Маруся несколько раз в церковь ходила ‒ молится за тебя.
Роман вздохнул:
‒ Ладно, пап! Будь здоров! Думать обо мне думай, но не переживай, я не первый день за рулём всякое приходилось встречать. Так что всё будет хорошо. Я в это верю!
‒ Ну, ещё раз тебе говорю: в добрый путь…
Михаил Иванович отключил телефон, видимо, тоже переживал безмерно, поэтому и позвонил с работы, чтобы не оглядываться на домашних, когда они начнут отнимать трубку. Ему хотелось поговорить, что называется, с глазу на глаз, от души, и это ему удалось, и теперь, отключив телефон, он радовался этому. Зная, что сын всё правильно сделает, так как когда-то учил и продолжает учить.
Роман думал: жена, узнав, что он звонил отцу, сама позвонит, но нет: звонка от неё в первые минуты не дождался, а потом вообще отключил телефон, чтобы поскорее заснуть.
Наутро начинался девятый день его путешествия, если считать с Урала, и ближайшую цель он себе обозначил в виде посёлка Хандыга, до которого около четырёхсот километров. Расположен он на правом, дальнем берегу Алдана, который предстоит пересечь на паромной переправе. Роман не мог предугадать, как сложится этот отрезок Колымской трассы, знал лишь, что до посёлка Чуропча 160 километров асфальта, а далее до Алданской переправы ещё останется 230 гравийки. Конечно, хотелось бы успеть переправиться сегодня же и остановиться на ночёвку в Хандыге, но по-настоящему Шипов не загадывал, зная, что это пустое занятие. «Как сложится, так и сложится!» ‒ решил он.
И вот он выехал из Нижнего Бестяха на трассу «Колыма» и прошептал:
‒ Господи, спаси и помоги! ‒ и перекрестился.
Когда проехал несколько километров, то подумал, вспоминая горные пейзажи в районе городов Нюренгри, Алдана, Томмота, начинавшиеся задолго до границы с Амурской областью. Сотни километров сопок, распадков, то узких то широких долин ‒ и всё это было связано в единую горную страну, в которой автомобильная трасса казалась тонюсенькой ниточкой, едва выглядывавшей из-за бесконечных стройных лиственниц, теперь стоявших в жёлтом одеянии, а кое-где и потерявшие его. И все сопки, распадки, были похожи друг на друга. И если бы не было трассы, то в них можно, при рискованном случае, заблудиться раз и навсегда. И никаких сил не хватило бы выбраться из них, особенно в зимнюю пору.
Теперь сопок не было, до самого горизонта простиралась равнина с редкими селениями на ней, около которых на вольном выпасе мелькали лошади. И никто их не охранял, казалось, они жили сами по себе, так же как коровы в Бурятии и в Забайкалье бродили вдоль трассы. Уж чего коровы там искали ‒ бог весть, но это было так. Они и по сёлам бродили, и порою их невозможно было обогнать, сигналь не сигналь, своей упрямостью напоминавшие ослов. Да, в каждой республики, области были свои знаковые отличия, тем они и запоминались, и по этим признакам невозможно было спутать их.
По асфальту ехать ‒ дело привычное, но за Чурапчой он закончился, и скорость сразу снизилась. Через семьдесят километров в посёлке Ытык-Кюёль гаишник проверил документы и спросил конечный пункт рейса, удивился: «Редко туда Газоны ходят! Удачи!» За Ытык-Куёлем заскрипел мелкий скальник, хотя прикатанный и «подстриженный» грейдерами, всё равно местами дорога походила на стиральную доску. Но тут уж ничего не поделаешь ‒ Колымская трасса. Два слова всё объясняют, да и грех жаловаться, когда многие места на ней теперь благоустроили, построили новые мосты, поставили отбойники на опасных склонах. «Если и далее будет так, ‒ думал Роман. ‒ Это не худший вариант!» ‒ и вспоминал зимник на Мирный из Усть-Кута. Хотя он опасен на спусках, переправах через ручьи, наледях, но в основном терпимо, особенно по прямой и на спусках, но всё равно не сравним с этой трассой.
Хрустит «торпеда», регистратор у лобового стекла дрожью исходит, что-то гремит в бардачке, вода булькает в бутылке ‒ весёлая дорога, не уснёшь, хотя скорость не как на асфальте, если едешь на второй-третьей передаче, объезжая колдобины, пусть и неглубокие. Откровенно непроходимых не встречалось, чувствовалось, что за трассой следят, а вот кто именно ‒ не понять, если он проехал по стиральной доске полсотни километров и никого не увидел из дорожных рабочих. Да их, видимо, и не особенно много, и кучкуются они в каких-то особенных местах. И выезжают только когда ливень обрушится, а зимой в снегопад или гололёд. Как ни медленно он ехал, но всё относительно. Километр за километром спидометр накручивал цифру за цифрой, и всё ближе был Алдан с переправой, а за ней посёлок Хандыга. Эти названия Шипов давно изучил и запомнил, потому что они были как вешки вдоль буранной дороги или ледовой переправы.
Не зря он выехал из Нижнего Бестяха, не дожидаясь рассвета, время только к обеду приближалось, а он уж занял очередь на паром. Машин было немного, он был четвёртым, и пока паром не подошёл, расслабился, спросил по рации у водителей, как долго ждать, ему хрипуче ответили: «Жди, через час погрузимся…» А что час ‒ недолго, вот только говорят, чтобы с левого берега переправиться надо идти против течения, а оно здесь быстрое. Так часа полтора придётся преодолевать двенадцать километров, потому что фарватер переправы пролегает не напрямую с берега на берег, а как в Якутске, по условиям дальнего отсюда берега.
Неожиданно быстро добравшись до переправы, чтобы не скучать, он достал еды, перекусил. Пока время было, вскипятил стакан чая ‒ удовольствие получил от горячего. Впору бы вздремнуть, но не хотелось мельтешить, а то разоспишься, а проснёшься ‒ никого нет вокруг, и парома нет. Так что на паромных переправах уши надо востро держать, разеватых на них не любят.
Всё проходит, прошло и его томительное ожидание, хотя не такое уж долгое, когда вдалеке появился паром, быстро скользивший по течению. Он причалил к берегу, опустил трап, и машины одна за другой съехали на берег, а другие в зашевелившейся очереди завели моторы и, соблюдая очередь, фуры заехали на паром; осталось место и для нескольких легковушек. Вскоре оплатили проезд, и паром отчалил, пошёл навстречу колючему восточному ветру, водители скрылись в машинах, не испытывая какого-либо желания гарцевать на промозглом ветру, и только серые чайки сопровождали их движение, особенно нахальные из них пролетали чуть ли не над паромом.
Паром не успели далеко отойти от берега, как Роман боковым зрением увидел вышедшего мальчишку, держащего в охапке мелкую лохматую собачку, похожую на болонку. Собачке, видимо, захотелось пописать, но она на время забыла о нужде и начала бросаться на чаек. Вертелась, вертелась и свалилась с воду… Мальчишка подал руку ‒ и следом. Роман на какое-то время остолбенел и сразу же выскочил из кабины, скинул ветровку, где были документы, кроссовки и нырнул с парома в воду, поплыл саженками к барахтающемуся в воде мальчишке, не обращая внимания на людей, что-то кричавших с парома. Умел ли мальчишка плавать ‒ бог весть, но что-то пытался изобразить, и Роман мысленно умолял его: «Держись, дорогой, держись!» ‒ зная, что в обжигающе холодной воде он долго не продержится. На какой-то время тот скрылся с головой и Шипов растерялся, но продолжил движение в прежнем направлении, и когда мальчишка показался на поверхности, хватая ртом воздух, Роман вцепился в него, поднял его голову над водой, продолжая одной рукой подгребать и плыть по течению ‒ на большее у него уже не было сил. Он видел, что паром застопорил ход, начал разворачиваться, но он очень далеко отдалился, очень медленно разворачивался… Жуткое предчувствие словно парализовало Шипова. Если бы не отплывшая от причала моторка, нёсшаяся им наперерез, силы бы и его оставили.
Через минуту мужик в лодке сбавил обороты мотора, вытянул мальчишку, помог забраться Роману, и, описав полукруг, моторка устремилась к парому, окончательно застопорившему ход и плавно сносимому течением. Весь, наверное, народ на пароме, собрался с правого борта, куда причалила моторка, кто-то кинул причальный конец, и лодка забилась о борт парома, и уж несколько рук подхватило плачущего мальчишку, а следом подняли Шипова. Кто-то отдал ему свёрнутую куртку, он даже не стал проверять, всё ли на месте и быстрее в кабину Газона. Завёл двигатель, включил печку на всю мощь и быстро стянул с себя мокрую одежду, нашёл в сумках сухое и, переодевшись, растирал посиневшие руки. Не сказать, чтобы он замёрз, но мелькнувшая в какой-то момент паника, не покидала его и теперь, когда, казалось, самое страшное позади. Он помаленьку приходил в себя, включил мини-электрочайник, и в этот момент к нему постучался синеглазый испуганный и взъерошенный мужчина, горестно вздохнувший:
‒ Простите нас, мы всё видели… Бог нам послал вас, и вы спасли нашего сына. Всю оставшуюся жизнь будем с женой благодарить. Вот термос принёс с горячим чаем и денежка, приедете из рейса прогреетесь для профилактики! ‒ и подал пятитысячную купюру.
‒ Чай приму, а деньги… Дешево же вы цените своего сына.
‒ Больше у нас нет, не подумайте, что хотели вас обидеть.
Шипов налил в бокал горячего чаю из термоса, поблагодарил:
‒ Вот за это действительно спасибо! Очень вовремя! А деньги… Не из-за денег я сиганул в воду, у меня дома примерно такой же пацан дожидается. Так что будем считать, что нам всем повезло.
‒ Тогда хотя бы сообщите своё имя и фамилию, я работаю в газете корреспондентом, обязательно напишу о вашем подвиге очерк.
‒ Кому интересна моя фамилия… Так что и писать не обязательно. И закрывайте дверь, мне согреться надо.
‒ Тогда извините… ‒ он закрыл дверь. Обошёл машину спереди, записал номер, вернулся, сказал:
‒ Всё равно найду вас. Вы ‒ герой! О таких людях нельзя молчать!
Мужчина ушёл, а Роман прихлёбывал чай, очень понравившийся: и горячий, и настоянный на какой-то северной ягоде, в названиях которых он плохо разбирался. Немного позже, когда паром развернулся и набрал ход, в дверь постучалась женщина.
‒ Я мама спасенного вами ребёнка. Мы из отпуска едем, денег только до дома доехать. Возьмите пока пять тысяч, потом свяжемся и ещё отблагодарим вас.
‒ Женщина, я вашему мужу всё сказал. Что вам ещё сказать. Я вашу благодарность принял, спасибо Богу и обстоятельствам, что всё обошлось. Какие нужны слова, чтобы вы поняли, что не из-за денег же в конце концов я бросился в воду ‒ надо было ребёнка спасать. И для меня в то момент было неважно, чей он. Многие бы так поступили, просто я оказался рядом и раньше других увидел, что произошло. И давайте забудем о деньгах. Как зовут вашего сына?
‒ Русланом.
‒ А я ‒ Роман. Здоровья Руслану. Когда причалим, покажитесь в Хандыге медикам, пусть они осмотрят ребёнка, что-то предпримут ‒ какое-нибудь лекарство для профилактики дадут, мазью согревающей натрут. Им виднее.
‒ Спасибо вам! Благородный вы человек. Обязательно заедем. Вы тоже берегите себя.
‒ Буду стараться…
В ответ на его слова женщина прослезилась, прикрыла дверь и поклонилась Роману.
Через полтора часа оказавшись в Хандыге и окончательно согревшись, Роман изменил план, решив добраться сегодня до Тёплого Ключа, чтобы не расслабляться подобно вчерашнему расслаблению в Нижнем Бестяхе, и быть подальше от Алдана, паромной переправы ‒ от всего того, что произошло. Всего-то надо проехать сверх запланированных 70 километров. Час езды. Зато окажется непосредственно перед Верхоянским хребтом, где начинается настоящая Колымская трасса, и откуда он завтра стартанёт, словно на финишной прямой.
Сам хребет он увидел издали, когда подъезжал к Тёплому Ключу. Он двигался с запада на восток, вдруг появившееся к концу дня солнце, осветило белоснежные вершины горной хребта из-за его спины, и они даже за двадцать километров выглядели грандиозно, даже на значительном удалении казались неприступным континентом, и невозможно было пока поверить, что где-то среди этих заснеженных пиков имеется маленькая тропинка в виде Колымской трассы, каким-то невероятным образом сумевшая просочиться меж горных вершин. И сколько же сил и средств затратили люди, в основном, заключённые, начавшие в двадцатых-тридцатых годах прошлого века эту беспримерную стройку, во многом используя лишь подневольный труд людей, пусть и под красивыми лозунгами. Да, жизнь обещалась красивой, она и стала таковой, если сравнить прошлую жизнь с теперешней. И теперь невозможно представить, что почти две тысячи километров трассы пробили в горах, по краям обрывов и пропастей, через бурные и холодные реки.
Роман задумался над всем этим и представил себе ту работу, выпавшую на обездоленных людей, большинство из которых так и остались лежать вдоль Колымской трассы. И теперь до конца не узнать весь скорбный список, потому что память людская очень коротка, особенно в таких случаях. Зачастую отдельно взятого человека мало что волнует из той жизни, какая была до него. Едут отдельные туристы-экстремалы до Магадана на иностранных джипах и знать особенно ничего не знают, лишь фотографируются чуть ли на каждом повороте дороги, не подозревая, что, быть может, кто-то из них стоит на костях того, кто построил для него эту дорогу, а турист на этом месте оголяет зубы в неестественной улыбке.
На окраине Тёплого Ключа Роман заправил машину и долго смотрел на дальние белоснежные вершины, постепенно окутывавшиеся вечерним сумраком. Они словно погружались в темноту ночи, расползавшееся по горным долинам. Постепенно поглощая и сами горы, на которые Шипов смотрел сейчас с благоговением, сравнивая их с чудом света. Чудес, конечно, много на свете, но ему сейчас казалось, что только что он наблюдал самое неповторимое чудо, потому что его повторить нельзя. И первое, самое верное впечатление от него останется в душе навсегда.
Устроившись на ночь, Шипов позвонил жене, сказал, как всегда, игриво и будто несерьёзно:
‒ Ну вот, моя дорогая Ксения, дошла и до тебя очередь позвонить.
‒ Вчера не мог?
‒ Отцу звонил, надеюсь, он привет передал?
‒ Передать-то передал, а всё равно на душе печально.
‒ А ты не думай о печали. Живи тем, что есть сейчас. Докладываю: добрался до Тёплого Ключа, посмотришь потом на карте, сейчас видел отроги Верхоянского хребта на закате, его снежные вершины ‒ прелесть, а не картина. Сегодня переночую, а завтра буду штурмовать их, осталось немного пути, но, быть может, самого трудного, такого, что можно только предполагать. Но, думаю, справлюсь. Другие-то справляются, а я или хуже других.
‒ Ладно, мой хороший, желаю тебе удачи. Я всегда душой с тобой. Жду и целую. До свидания.
Он не успел попрощаться, как она отключила трубку, и Роман лишь слышал, что она завсхлипывала. И ему впервые за последние дни стало жалко её, но перезванивать он не стал.
