Последний кусок бараньей ноги исчез на тарелке дяди Коли. Он положил вилку с таким видом, будто только что завершил важную миссию, откинулся на стуле и громко вздохнул.
— Ну вот, и мясо кончилось, — констатировал он, обводя взглядом стол. — большой, и празднику конец.
Это прозвучало как команда. Как будто он был диспетчером на аэродроме и дал отмашку на взлёт.
Тётя Люда, его жена, тут же крякнула и потянулась за сумочкой.
— Да уж, без мяса-то и правда как-то не так. Пора и честь знать.
Мой муж Сергей сидел напротив, улыбка застыла у него на лице, будто приклеенная. Он бросил на меня быстрый взгляд — панический, вопрошающий. Я не отвечала. Я смотрела, как гости, наши родственники, вдруг оживились.
«А нам завтра рано, машину к семи обещали отогреть».
«У детей животы заболят, если поздно лягут».
«Спасибо за хлеб за соль, очень сытно».
Они поднимались, шуршали стульями, тянулись за своими куртками в прихожей. Никто не предложил помыть посуду. Никто не сел пить чай с моим фирменным имбирным тортом, который даже не успели разрезать. Гости начали уходить, как только закончилось мясо на столе. Четко, синхронно, как по таймеру.
Сергей суетился у двери, помогая всем одеться. Я осталась сидеть за столом, уставшим до онемения. Передо мной была картина опустошения — горы грязных тарелок, объедки салатов, пустые бутылки. И посередине — огромное, сияющее жиром блюдо. Совершенно пустое.
В прихожей смолкли последние «спасибо». Хлопнула дверь. Воцарилась тишина, густая, как кисель. Сергей вернулся в гостиную, прошёл к столу и налил себе стопку водки. Выпил залпом.
— Ну ты даёшь, — произнёс он хрипло. — Как ты могла так просчитаться?
Это был не просто ужин. Это была наша первая новогодняя ночь в новой квартире. Не в съёмной однушке, а в нашей собственной, трёхкомнатной, в только что сданном доме. Мы копили на неё пять лет, выбивались из сил. И вот — дом, показ нашей новой жизни успешной молодой семьи. Для Сергея это было важно как кислород. У них были машины, дачи, они ездили в Турцию. Мы же всегда были «бедными родственниками», которые снимают угол.
— Пригласим всех, — решил Сергей ещё в ноябре. — Покажем, что мы тоже чего-то стоим. Сделаем такой стол, чтобы они обалдели.
— Это будет стоить ползарплаты, — осторожно заметила я.
— Не жалей! Это инвестиция в репутацию. Чтобы уважали.
И я не жалела. Я составила меню из шести салатов, трёх видов закусок, рыбы и двух видов мяса. Главным хитом должна была стать баранья нога, запечённая по сложному рецепту с розмарином и чесноком. Четыре килограмма отборной мякоти. Я просчитала всё — граммы на человека, время приготовления. Но я просчитала людей.
В моей семье не было таких понятий — «показать» или «произвести впечатление». Мама, библиотекарь, учила другому.
— Гости приходят к тебе, а не к твоему холодильнику. Главное — чтобы людям было уютно.
У нас на столе всегда было скромно, но гости засиживались до утра, споря о книгах, играя на гитаре, смеясь. Уход гостей, особенно после такого праздника, считался бы личным оскорблением — внушительный, хозяева не смогли создать атмосферу.
В семье Сергея всё измерялось материально. Я помнила, как мы ходили к дяде Коле на юбилей. Стол ломился. Но разговоры были только о ценах, о новых покупках, о том, кто сколько потратил на подарок. И уходили все ровно в полночь, будто отбывали трудовую повинность. Тогда мне это показалось странным. Сергей назвал это «деловым подходом».
— Они ценят щедрость, — объяснял он. — Щедрость равняется уважению.
Я хотела, чтобы он гордился мной. Чтобы его семья увидела во мне не «тихую книжную червячку», а достойную хозяйку. Я выложилась на все сто. Готовила три дня. Баранья нога получилась идеально — румяная, ароматная, тающая во рту.
Гости прибыли к девяти. Первые полчаса были самыми тёплыми.
— Ого, какая квартира! — дядя Коля, смотрел оценивающе оглядывая потолки.
— Дорого влетело, наверное, — добавила тётя Люда.
— Не так уж и много, — парировал Сергей, надувая щёки. — Взяли по хорошей ипотеке.
Я старалась изо всех сил. Подкладывала салаты, следила за бокалами, шутила. Когда я вынесла баранину, наступила минута полного, почти благоговейного молчания.
— Это что за зверь? — уважительно спросил Стас.
— Нога ягнёнка, — с гордостью произнесла я.
— Серьёзно? — дядя Коли свистнул. — Ну, давайте пробовать, что ли!
И началась самая настоящая битва. Вилки и ножи застучали быстрее. Комплименты полились рекой.
— Такое мясо я последний раз в ресторане ел!
— Ира, смотри, как надо готовить, учись!
— Кать, ты молодец, Серёга не прогадал с женой.
Сергей сиял. Он подмигнул мне — «видишь?». Я чувствовала прилив счастья. Получается! Они принимают нас. Принимают меня. Я не просто жена, я — искусница, хозяйка, которая может удивить этих искушённых людей. Надежда, тёплая и сладкая, согревала меня изнутри. Казалось, вот оно, наше признание. Мы свои.
Баранина таяла на глазах. Я принесла ещё одно мясо — куриные рулетики с черносливом. Их встретили уже без былого энтузиазма.
— Это хорошо, но после баранины… — многозначительно протянул дядя Коля, заедая мясо хлебом.
Я заметила, что тётя Люда и Ира отодвинули свои тарелки с салатами почти нетронутыми. Они ждали. Ждали главного.
И когда огромное блюдо опустело, наступила та самая звенящая пауза. Дядя Коля откинулся, облегчённо выдохнул и произнёс свою роковую фразу. Как будто съеденное мясо было единственной причиной его присутствия. Как будто мои усилия, смех, старания создать уют — всё это было просто бесплатным приложением к четырём килограммам баранины.
И они поднялись. Без колебаний. Словно их отпустили с работы.
Удар был не в том, что они ушли. Удар был в простоте, в нагой откровенности этого жеста. Мы были не хозяева, не родня. Мы были поставщиками определённой услуги — «дорогое угощение». Услуга оказана — можно идти. Сергей этого не понимал. Он видел только позор — «хозяева недокормили гостей». Его слова «Как ты могла так просчитаться?» прозвучали как последний гвоздь в крышку гроба этого вечера, нашей иллюзии.
Я посмотрела на Сергея. Он был жалок в своём смятении, с пустой стопкой в руке. Всё его «деловое» мировоззрение рухнуло в одночасье. А во мне, наоборот, та ледяная глыба, что образовалась после ухода гостей, начала трансформироваться. Не в слёзы. В спокойную, чистую ясность.
— Я не просчиталась, — сказала я тихо, но очень чётко. — Я приготовила еды на два таких стола. Они съели только самое дорогое. Осознанно. Потому что пришли не к нам. Они пришли на бесплатную дегустацию.
— Не говори ерунды! — взорвался он. — Ты просто пожадничала, мало мяса положила!
— Мало? Дядя Коля съел пять порций. Ты видел это? Он забирал последние куски себе в тарелку, когда Ира ещё не съела и половину блюда. Это не голод, Сергей. Это жадность. И проверка. И они её прошли. Мы с тобой.
Я встала и начала собирать тарелки. Не торопясь, механически.
— Что ты делаешь? Оставь на утро!
— Нет, — ответила я. — Я хочу, чтобы к утру здесь не осталось ни одного напоминания об этом цирке.
Я понесла тарелки на кухню. Сергей остался сидеть за столом, глядя мне в спину. Мои руки сами знали, что делать. Включила воду, начала счищать остатки еды. Не было ни злости, ни обиды. Была усталость и это странное, новое чувство — будто проснулся.
Через полчаса Сергей пришёл на кухню. Он молча взял полотенце и начал вытирать вымытую мной посуду. Мы работали молча. Гора посуды таяла. Когда осталась последняя кастрюля, он заговорил, не глядя на меня.
— Ты права. Они — сволочи. Все. И дядя Коля, и тётя Люда… Даже Стас, который вроде нормальный.
— Они не сволочи, — поправила я, споласкивая кастрюлю. — Они просто другие. Их мир — это мир счетов и смет. Мы для них — новая строка в бюджете. «Потратили на подарок молодым — 2000, получили угощения на 5000. Чистая выручка».
— А зачем мы тогда всё это затевали? — в его голосе прозвучала искренняя боль. Боль мальчика, который так хотел признания своего племени.
— Чтобы это понять, — сказала я, выключая воду.
Я обернулась к нему. Он стоял, понурившись, с полотенцем в руках. В этот момент он был не самоуверенным добытчиком, а тем самым Серёжей, которого я полюбила — немного наивным, очень желающим быть «как все» и от этого бесконечно уязвимым. Мой гнев испарился. Пришло щемящее чувство жалости и… ответственности. Не перед его роднёй. Перед ним. Перед нами.
— Знаешь что, — сказала я. — А торт мы не стали резать. И шампанское ещё одно осталось.
Мы сели за очищенный стол. Я разрезала имбирный торт. Мы налили по бокалу шампанского, которое берегли под бой курантов, но забыли открыть в суматохе. За окном уже светало, сизая полоска зари висела над соседними домами.
— За что пьём? — мрачно спросил Сергей.
— За новое знание, — сказала я и чокнулась с ним. — Теперь мы точно знаем, кого не стоит звать на барбекю.
Он фыркнул. Потом хмыкнул. Потом рассмеялся. Сначала тихо, а потом так, что чуть не поперхнулся. Это был смех облегчения, сброса тяжести.
— Боже, — выдохнул он, вытирая глаза. — Это же гениально. Они сожрали полторы зарплаты и свалили. Как в плохом анекдоте.
— Не полторы, — уточнила я. — Одну. Вторую зарплату они на столе оставили. В салатах, которые не доели. В торте.
Мы допили шампанское. Съели по куску торта. И тогда Сергей сказал самое главное.
— Знаешь, а мама твоя… она всегда делала такие маленькие пельмени. И компот. И все сидели до трёх ночей. Мне у тебя дома всегда было… спокойно. А сегодня я как на иголках сидел. Ждал, когда они оценят. Блин, какой же я дурак.
— Не дурак, — сказала я, кладя руку на его. — Просто хотел лучшего. Но лучшее — это не они. Лучшее — это вот это. Тишина. И торт. И мы.
Он перевернул ладонь и сжал мою руку. Крепко. Без всякой деловой расчётливости.
Прошёл год. Снова декабрь.
— Что накрывать будем? — спросил Сергей, листая календарь.
— Как всегда, — пожала я плечами. — Мамин рецепт селёдки под шубой, твои любимые грибочки, пиццу домашнюю. И мандаринов, ящик.
— А мясо?
— Купим шашлычка немного. На семью.
Он усмехнулся. Он всё понял.
Наши гости в эту новогоднюю ночь были другие. Моя мама. Наша подруга Юля с мужем, которые в прошлом году уехали к родителям. Они пришли не к четырём килограммам баранины. Они пришли к нам.
Когда Юля, уже под утро, снимала с полки нашу общую фотографию, чтобы рассмотреть, шампанское чуть не пролилось на ковёр. Мы закричали, засмеялись. Я поймала взгляд Сергея. Он улыбался. Спокойно, по-домашнему. Без тени того старого, натянутого блеска в глазах.
Мы провожали гостей уже при полном солнечном свете, в первом январском утре. Они уходили не потому, что что-то кончилось. Они уходили, потому что утро наступило, а спать всё-таки надо. И обещали вечером зайти на пиццу, которую мы не доели.
Я закрыла дверь и облокотилась на неё спиной. Сергей обнял меня сзади, прижался щекой к виску.
— Шумно было, — прошептал он.
— Да, — согласилась я, глядя в нашу тихую, залитую солнцем прихожую. — Как надо.
