Люд, ну что ты такая нервная с утра?
Георгий стоял у кухонного стола, придерживая ладонью край скатерти, словно она могла в любой момент съехать вместе со всей утренней суетой. Он смотрел на жену внимательно, почти изучающе, и в этом взгляде Людмиле чудилось что-то новое, непривычное. Раньше он так на неё не смотрел, или, может, она просто не замечала.
— Ну это же дочь тебя просит о помощи, не чужой человек, — продолжил он после паузы, стараясь говорить ровно. — Или ты боишься, что я не справлюсь один?
Людмила резко обернулась. В руках у неё была рубашка, которую она собиралась положить в чемодан, но так и застыла с ней, будто не знала, что дальше делать: сложить или бросить.
— Жорка, ты отстанешь от меня или нет? — голос сорвался, хотя она и старалась говорить спокойно. — Видишь же, что нервы на пределе? И виновата в этом не дочка, а совсем другой человек.
Она тут же пожалела о сказанном. Слова вырвались сами, будто без продуманного смысла. Георгий нахмурился, но ничего не сказал. Только переступил с ноги на ногу, будто хотел подойти ближе, но не решался.
Людмила и сама не понимала, откуда к ней подкралось это подозрение. Оно не пришло резко, не ударило внезапной мыслью, оно подкрадывалось медленно, исподтишка, как простуда: сначала лёгкое першение, потом слабость, а потом уже не отвертишься. Она всё чаще ловила себя на том, что смотрит на мужа не как на человека, с которым прожила почти сорок лет, а как на незнакомца, в котором вдруг стали проявляться чужие черты.
Она смотрела на Георгия пристально, будто старалась рассмотреть то, чего раньше не замечала. Лысоватый, виски давно поседели, да и фигура уже не та: живот выпирает, как у беременной женщины на последнем месяце. Когда он сидел, ремень впивался в бока, и Людмиле становилось даже немного стыдно за собственные мысли.
«Ну какой из него любовник?» — мелькнуло у неё. И тут же другая мысль, куда более язвительная: а разве это когда-нибудь кого-нибудь останавливало?
Она знала десятки примеров из рассказов знакомых, из разговоров в очередях, из чужих бед, которыми так любят делиться женщины её возраста. Мужчины уходили и в шестьдесят, и в семьдесят. Уходили к тем, кто моложе, ярче, звонче смеётся и не знает, как он храпит по ночам.
Людмила отвернулась и продолжила складывать вещи. Движения были резкими, неровными. Она то аккуратно расправляла кофту, то вдруг комкала её и бросала в чемодан, словно злилась не на ткань, а на собственные мысли.
Георгий крутился рядом, как привязанный. То пакет принесёт, то заглянет в ванную и вытащит оттуда зубную пасту, будто без неё она точно не обойдётся. Его забота раздражала.
— Возьми ещё тёплый свитер, — сказал он. — Мало ли, задержишься.
— Зачем? — резко ответила Людмила. — Что я там, на Север еду? У них стиральная машинка есть. Стирай хоть каждый день.
Она сама не понимала, почему его слова так цепляют. «Вдруг задержишься» — с чего вдруг такие предположения? Обычно он был куда более сдержан, не лез с советами. А теперь… будто боялся что-то упустить, что-то недосказать.
— Прошу, отойди, — сказала она уже тише, но твёрдо.
Однако Георгий не отходил. Он словно не слышал или не хотел слышать. Подавал мелочи, которые она и без него могла бы взять, путался под ногами, и от этого становилось ещё тяжелее.
— Люд… — начал он и замолчал. Потом продолжил осторожно: — Но если ты боишься меня одного оставлять…
Он осёкся на полуслове. Мысль, пронзившая его, была внезапной и неприятной. Он понял, о ком она думает. Имя всплыло само собой, Кларка. Соседка, о которой Людмила последнее время вспоминала слишком часто и со злом.
Георгий кашлянул и попытался перевести всё в шутку, хотя голос прозвучал натянуто:
— Давай я камеру поставлю прямо в прихожке. Чтоб ты видела, кто ко мне приходит. Дочь поможет тебе приложение скачать.
Людмила замерла. На секунду ей показалось, что это выход. Простое, ясное решение. Хотелось даже воскликнуть: «Это идея!» — но что-то внутри сжалось. Унижаться не хотелось ни перед ним, ни перед самой собой.
— Не надо, — коротко сказала она.
Она захлопнула чемодан, села на край кровати, проверила документы, пересчитала деньги. Всё было готово. Осталось только уйти.
Людмила дала мужу последние указания, чем кормить кота, закрывать дверь на оба замка, не забывать принимать таблетки. Говорила сухо, по делу, как будто обращалась не к человеку, с которым прожила жизнь, а к соседу, которого попросили присмотреть за квартирой.
Георгий молча кивал. Она вышла, не оглядываясь. Дверь закрылась за ней с глухим щелчком, и этот звук почему-то показался слишком громким, будто поставил точку там, где точки быть не должно.
Закрыв за собой дверь, Людмила задержалась на секунду в подъезде. Воздух здесь был знакомый, чуть затхлый, с примесью старой краски и чего-то ещё, возможно, чужих ужинов, чужих жизней, впитавшихся в стены за десятилетия. Она глубоко вдохнула, словно надеялась, что вместе с этим вдохом уйдёт напряжение, но легче не стало.
Её взгляд сам собой упал на соседскую дверь. Она была чуть новее остальных, аккуратная, тёмная, с блестящей ручкой. Кларкина. Людмила тут же мысленно одёрнула себя: «Ну вот, опять». Но взгляд уже задержался, и оторвать его оказалось трудно, словно за этой дверью было спрятано что-то опасное и притягательное одновременно.
В голове всплыл разговор со знакомой, который она старалась не вспоминать, но который, как назло, возвращался снова и снова. Три дня назад, в аптеке. Людмила тогда зашла за лекарствами, дочка попросила, у внука температура держалась вторые сутки. Очередь была длинная, люди ворчали, кто-то кашлял, кто-то громко обсуждал цены. И именно там она столкнулась с Леной.
Они не были близкими подругами, так, знакомые, встречались иногда, перебрасывались словами. Но Лена почему-то сразу заметила её состояние.
— Люд, ты чего такая уставшая? — спросила она, разглядывая её лицо. — Заболела, что ли?
Людмила тогда отмахнулась, сказала, что просто забот полно. Даже не думала, что этот разговор так застрянет в голове.
Сейчас же мысли почему-то крутились вовсе не вокруг больного внука и не вокруг дочери, у которой квартальный отчёт и которая никак не может «сесть» на больничный. Всё это было важно, конечно, но словно отодвинулось на второй план. На первый же упрямо лезло одно и то же: квартира, оставшаяся за её спиной, Георгий и эта проклятая соседская дверь.
Людмила начала спускаться по лестнице. Лифта в их доме не было, дом старый, построенный ещё в те времена, когда никто не думал о комфорте. Ступени были стёртые, перила холодные, привычные до боли. Она знала каждую трещинку, каждый скрип. Они с Жоркой живут здесь уже сороковой год. Поселились сразу после свадьбы, молодые, шумные, полные надежд. Тогда ей казалось, что эта лестница будет временной, что жизнь обязательно приведёт их в что-то большее, просторное, светлое. Но годы шли, а дом так и остался старый, но родной.
А вот Кларка живёт тут всего третий год.
«Барыня», — невольно подумала Людмила, и это слово прозвучало с досадой. Детям Кларки хватило денег, чтобы купить матери квартиру. Дочка приходит, с уборкой помогает, сын с женой недавно ремонт сделали, всё новое, блестящее. А сама она сутками сидит у подъезда, на лавочке, будто у неё другой работы нет, как мужиков разглядывать. Людмила не раз ловила на себе её оценивающий взгляд. Тогда она не придавала этому значения, но теперь каждый такой взгляд вспоминался особенно отчётливо.
Она вышла из подъезда, и в этот момент телефон завибрировал. Сообщение: «Такси ждёт». Людмила вздрогнула, будто её застали за чем-то постыдным. Пришлось ускориться, а вот поезд ждать не будет.
Дорогой она старалась не думать о соседке. Смотрела в окно такси, на знакомые улицы, которые мелькали и тут же исчезали. Но мысли всё равно возвращались, как назойливые мухи. Она злилась на себя за это, уговаривала: «Перестань. Ты едешь к дочери. У тебя внук болеет». Но внутренний голос был сильнее.
Только когда она села в вагон и поезд тронулся, мысли в голове опять начали роиться с новой силой. В купе их оказалось трое. Напротив мужчина и женщина. Пара, но явно не семейная. Если и моложе Людмилы, то совсем чуть-чуть. Они сидели близко друг к другу, говорили шёпотом, смеялись. Людмила старалась не смотреть, но взгляд всё равно возвращался.
Они ворковали, как голубки. Мужчина наклонился и стал целовать женщине шею медленно, не стесняясь присутствия посторонних. У Людмилы внутри всё сжалось. Она отвернулась, но поздно, картинка уже врезалась в память.
И поневоле снова всплыла Кларка. И тот разговор с Леной в аптеке.
Тогда Людмила пожаловалась, что пришлось брать отпуск на две недели, потому что Алена просит помочь. Говорила вроде бы между делом, но Лена вдруг посмотрела на неё внимательно и сказала:
— Люд, ты бы посоветовала дочери няньку нанять. Чего такую даль переться?
— Да как же, — ответила Людмила. — Это же внук.
Лена помолчала и вдруг добавила:
— И Жорка-то у тебя мужик видный. Не боишься его одного оставлять?
Этот вопрос тогда прозвучал как шутка, но что-то в тоне Лены насторожило.
— Лен, ты сейчас к чему всё это говоришь? — напряглась Людмила.
— Да так… — Лена вздохнула. — Не дай Бог, если у тебя повторится такое, как у моей сестры. Она сейчас с инфарктом в больнице лежит.
В вагоне женщина тихо засмеялась, мужчина снова потянулся к её шее, и Людмила резко встала, сделав вид, что ей нужно достать что-то из сумки. Сердце колотилось.
Она опустилась на полку, отвернулась к стенке. Закрыла глаза. «Успокойся», — приказала себе. Но спокойствие не приходило. Мысли метались, накручивались, цеплялись одна за другую. Она достала телефон и в который раз посмотрела, не звонил ли муж.
«Надо бы позвонить», — решила она и тут же сама себя одёрнула: «Хватит. Ты уже звонила десять раз».
Но рука всё равно потянулась к телефону. Она набрала номер, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому вдоху в трубке. Георгий ответил привычно, спокойно, сказал, что всё в порядке. Но Людмиле казалось, что за его голосом скрывается что-то ещё, что-то недосказанное.
Она снова легла, уткнувшись лицом в стену. Поезд равномерно стучал колёсами, но этот звук не убаюкивал, а наоборот, усиливал тревогу. Недоверие разъедало изнутри, и Людмила понимала, что сама себя загоняет, но остановиться уже не могла.
Стук колёс долго не давал Людмиле уснуть. Он был ровным, монотонным, будто считал за неё секунды, минуты, часы. Она лежала, отвернувшись к стене, и старалась не смотреть в сторону купе, где по-прежнему тихо переговаривались попутчики. Казалось, они не уставали друг от друга, не нуждались в паузах, не боялись чужих взглядов. Это особенно раздражало.
Мысли снова и снова возвращались к словам Лены. Людмила уже жалела, что вообще тогда задержалась у аптечного прилавка, что не ушла сразу, сославшись на спешку. Но разговор состоялся, и теперь он жил своей собственной жизнью, прокручиваясь в голове, дополняясь новыми красками.
Лена тогда говорила не сразу. Она получила лекарства, отошла в сторону, но вдруг вернулась, будто решилась на что-то важное.
— Ты не подумай, Люд, — начала она осторожно. — Я тебе не пугаю, просто… жизнь сейчас такая.
Людмила вздохнула, не зная, что ответить. Ей не хотелось обсуждать чужие беды, но Лена уже заговорила, и остановить её было невозможно.
Она рассказала про сестру Оксану. Про то, как та слегла с инфарктом, и как врачи потом говорили, что сердце не выдержало не столько болезни, сколько удара, который пришёлся слишком неожиданно.
— Застала она его с соседкой, — сказала Лена, понизив голос, словно кто-то мог подслушать. — В постели. Представляешь?
Людмила тогда вздрогнула, но постаралась не показать этого.
— Ладная такая, — продолжала Лена. — Под сорок ей, не больше. А Глебу-то пятьдесят восемь. И ведь никто бы не подумал.
Имя Глеба прозвучало обыденно, как имя любого другого мужчины, но за ним тянулась целая жизнь, разрушенная в один момент. Лена говорила долго, подробно, будто ей самой нужно было выговориться.
Оксанка, по её словам, сама пригрела эту змеюку. Пирожков напечёт: «Глебушка, отнеси Наташеньке, она одна живёт, работает, готовить-то для себя лень». Как праздник, Наташку всегда звали в гости. Сидели за столом, смеялись, вспоминали молодость. Оксанка спать уйдёт, а они оставались на кухне, чай за чаем, разговоры до утра.
— Она же ничего не подозревала, — вздохнула Лена. — Верила. Как ты своему Жорке.
Тогда Людмила резко ответила, почти обидевшись:
— Мне это не грозит. Я мужу доверяю.
И ведь верила в это в тот момент. Искренне. Если Глебу не было и шестидесяти, то её Жорке в этом году уже шестьдесят пять. Куда ему? Да и не из тех он был, кто за юбкой побежит.
Но Лена только покачала головой.
— И в этом возрасте уходят, Люд. Уходят. Ради молодых бабёнок, которые смотрят снизу вверх и называют «солнышком».
Сейчас, лёжа в поезде, Людмила вдруг ясно увидела ту самую кухню, где Оксана спит, не подозревая, что за стеной смеются и шепчутся её муж и соседка. Картина была настолько живой, что у Людмилы сжалось горло.
Она осторожно перевернулась на спину и посмотрела в потолок. Попутчики, казалось, и не думали угомониться. Женщина тихо хихикала, мужчина что-то шептал ей на ухо. Людмила невольно скосила взгляд и тут же пожалела об этом. Он снова целовал ей шею, не скрываясь, будто в купе кроме них никого не было.
Людмиле стало противно. Не от самой сцены, а от того, что она вызывала в ней.
Она резко села. В этот момент у мужчины зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, усмехнулся и ответил:
— Да, дорогая, нормально.
Он говорил спокойно, уверенно, будто это была самая обычная ситуация.
— Да какие у меня тут попутчицы, — продолжил он, бросив быстрый взгляд на Людмилу. — Две старухи. Не переживай, мужа твоего никто не уведёт.
Эти слова ударили сильнее, чем пощёчина. Людмиле захотелось вскочить, сказать что-нибудь резкое, плюнуть ему в лицо, как когда-то в юности, когда эмоции не сдерживались. Но она только сжала губы и отвернулась.
Нервы были на пределе. В какой-то момент ей показалось, что она не доедет. Что сейчас, на следующей станции, она встанет, выйдет и вернётся домой. К Жорке. Проверит, убедится, что всё это глупость, накрутка, больное воображение.
Но перед глазами встал внук. Маленький, с красным от температуры лицом, с кашлем, который рвёт грудь. И Людмила осталась на месте.
Она снова легла, отвернулась к стене, стараясь дышать ровно. Достала телефон и в который раз набрала номер мужа. Слушала гудки, считала их. Георгий ответил быстро.
— Да, Люд.
— Ты где? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал буднично.
— Дома, — ответил он. — Телевизор смотрю.
— А что за голос у тебя? — насторожилась она.
— Да обычный, — усмехнулся он. — Громко просто, новости слушаю.
Она положила трубку, но спокойнее не стало. В голове тут же возникли картины: как он сидит не один, как смеётся, как кто-то проходит мимо прихожей. Она вспоминала его предложение про камеру и злилась ещё сильнее и на него, и на себя.
Поезд прибыл рано утром. Людмила вышла на перрон с ощущением, будто за ночь постарела на несколько лет. Воздух был холодный, сырой, пахло углём и влажным металлом. Она поправила сумку на плече и огляделась, выискивая глазами дочь. Люди вокруг суетились, обнимались, кто-то торопливо прощался, кто-то, наоборот, радостно смеялся, не скрывая встречи. Людмиле было не до радости.
Алена появилась быстро, почти бегом. Лицо у неё было бледное, под глазами залегли тени, волосы небрежно собраны. Она подскочила к матери, пристально всмотрелась в неё и вдруг испугалась.
— Мам… ты болеешь? — спросила она, взяв Людмилу за руку. — Ты почему такая? Почему не сказала? Я бы няню наняла.
Людмила хотела ответить сразу, но слова почему-то не шли. Она только покачала головой и крепче сжала руку дочери.
— Доченька, какая няня? — наконец сказала она. — Это же чужой человек. А Арсений ещё маленький. Ему не команды нужны: «не кричи», «пей до дна», «таблетку рассасывай, а не глотай». Ему тепло нужно человеческое.
Алена вздохнула, будто ей стало немного стыдно. Она действительно устала за последнее время, это было видно сразу. Работа, отчёты, вечная спешка, болезни сына. Всё навалилось разом.
Пока они ехали к дому, Алена рассказывала о последних днях: как Арсений кашлял по ночам, как температура не сбивалась, как врач приходил дважды. Людмила слушала, кивала, но мысли всё равно упорно возвращались к другому.
— А папа как? — спросила вдруг Алена, будто вспомнив о чём-то важном.
— Нормально, — ответила Людмила слишком быстро. — Всё у него нормально.
Она отвернулась к окну, чтобы дочь не заметила, как дёрнулось её лицо. Внутри всё сжалось. Ей вдруг захотелось, чтобы Алена больше не спрашивала, чтобы эта тема исчезла сама собой.
Ещё по дороге Людмилу мучил вопрос, который давно не давал покоя. Почему свекровь не помогает? Живут ведь рядом, в одном городе. Не за тысячу километров, как она. Почему всё снова легло на неё?
Ответ пришёл сам, без расспросов. Уже дома, пока Людмила мыла руки и снимала пальто, Алена вдруг сказала, будто между прочим:
— Мам, ты не спрашивай про Володину маму. Она у нас теперь персона нон грата.
Людмила обернулась.
— Это ещё почему?
Алена усмехнулась, но в улыбке было больше горечи, чем иронии.
— Да сдурела она совсем. Мужика из семьи увела. Представляешь?
Слова повисли в воздухе. Людмиле стало дурно, она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
— Как это… увела? — переспросила она, хотя уже поняла.
— Да так, — вздохнула Алена. — Развелась, связалась с каким-то женатым. Володя ей этого не простил. Сказал, чтобы на пороге у нас не появлялась.
У Людмилы закружилась голова. Всё вокруг вдруг стало слишком знакомым, слишком перекликающимся. Она ухватилась за спинку стула, чтобы не упасть.
— Мам, ты чего? — встревожилась Алена. — Тебе плохо?
— Ничего, — ответила Людмила, стараясь взять себя в руки. — Просто… давай не будем про измену. Ладно?
Алена посмотрела на неё внимательно, но ничего не сказала.
Через полчаса Людмила уже принялась за дела. Арсений сидел на диване, укутанный пледом. Личико у него было красное, глаза блестели от температуры. Когда он увидел бабушку, потянул к ней руки.
— Ба-а… — прохрипел он.
Людмила подхватила его, прижала к себе. Сердце защемило.
— Ничего, внучок, — прошептала она, гладя его по голове. — Мы победим эту болезнь. Бабушка тебе поможет.
Она говорила это ему, но будто убеждала саму себя. Внук тяжело дышал, кашлял, из носа текли сопельки. Людмила сразу включилась: лекарства, тёплое питьё, влажные полотенца. Всё делала машинально, как когда-то делала для своих детей.
Но телефон из рук не выпускала. Каждые полчаса взгляд на экран. Каждые два часа звонок.
— Где ты?
— Что делаешь?
— А что это у тебя за голос?
Георгий отвечал терпеливо. Говорил, что дома, что телевизор работает, что всё как обычно. Но Людмила ловила себя на том, что прислушивается не к словам, а к фону, не мелькнёт ли чужой голос, не прозвучит ли что-то лишнее.
Неделя прошла как в тумане. Днём внук, таблетки, компрессы, ночью тревожные мысли, бессонница, бесконечные прокрутки разговоров в голове. Она всё больше накручивала себя, всё сильнее убеждала, что дома её ждёт не просто муж, а виноватый человек.
Когда Арсению наконец дали справку, что он здоров, Людмила словно очнулась. Решение пришло резко. Она никого не предупредила. Просто собралась и поехала домой.
По дороге она уже знала, что сделает. Сейчас она его поймает. Сейчас выгонит из дома, как блудливого кота. Сердце колотилось. Она даже ладони потёрла, предвкушая разговор.
У подъезда она столкнулась с Зинаидой, той самой, про которую говорили, что она про всех всё знает.
— Ну как внук? — спросила Зинаида.
— Всё нормально, — ответила Людмила, стараясь говорить спокойно.
Зинаида кивнула и вдруг добавила:
— А твой Жорка-то… как с цепи сорвался. Два дня Кларке шипел, чтоб близко к нему не подходила.
Людмила замерла.
— Это… как? — спросила она, почти шёпотом.
— Да так. Она к нему с разговорчиками, а он ей… отстань, мол. Даже неудобно было смотреть.
Зинаида пожала плечами и пошла дальше.
Людмила стояла, не двигаясь. Внутри что-то медленно оседало, как пыль после бури. Значит, Кларка не оболгала. Значит, всё это её фантазии, её страхи.
Она вдруг ясно поняла: муж у неё золото. И умрут они, наверное, действительно в один день.
С этими мыслями Людмила поднялась по знакомой лестнице, к своей двери, за которой её ждала жизнь, не идеальная, но своя.
