Папка с синей корочкой упала на кухонный стол между тарелкой с недоеденным бутербродом и смартфоном. Артем вздрогнул, поднял глаза.
— Что это?
— Ипотека, — сказала Катя. Она не садилась. Стояла, упершись ладонями в столешницу. — График платежей. Счета. За пять лет.
Он отодвинул тарелку, фыркнул.
— Опять завела? Я устал.
— И я, — ее голос был плоским, как линолеум. — Устала тащить одной. С сегодня все меняется.
— Меняются погода и курсы валют, Кать. А у нас семья.
— Семья, — она повторила слово, будто пробуя его на вкус и находя его пресным. — Это когда общий бюджет. Общие цели. Общие обязательства. У нас этого нет. Есть я и мой кредит на двадцать лет. И есть ты, который живет в квартире, за которую не платит. Ни рубля. Пять лет.
Артем откинулся на стул, провел рукой по лицу.
— Ну вот, поехала. Я же объяснял — все вкладываю в проект! Студию же надо раскручивать!
— Ты ее раскручиваешь пять лет. Мои деньги на инвестора, который сбежал — это тоже было развивая? Мои кредиты на ремонт? Ипотека, которую я одна плачу — это инвестиция в твй бесконечный проект?
— Не кричи.
— Я не кричу. Я констатирую. У тебя есть выбор. — Она сделала паузу, в ее глазах стоял холодный, выверенный расчет. — Или съезжаешь, или платишь половину за ипотеку. Начиная со следующего месяца. Восемнадцать пятьсот. Плюс половина коммуналки. Или ключи на стол. Месяц на раздумья.
Он смотрел на нее, будто видел впервые. Бутерброд лежал забытый.
— Ты шутишь.
— Нет.
— Это ультиматум?
— Это новые правила. Ты давно перестал играть по старым, просто не заметил.
Он казался ей гением. Непризнанным, конечно. На их первой встрече у друзей он часами говорил о музыке, о саунд-дизайне, о том, как изменит индустрию. У него горели глаза. Она, тогда уже прагматичный менеджер с четким планом на карьеру, позволила себе поверить в этот огонь. Он был ее противоположностью — легкий, мечтательный, непрактичный. Она решила, что будет его опорой. Его тихой гаванью.
Сначала они снимали квартиру. Платили пополам. Потом у него «наступил творческий спад», и ее половина стала постепенно растягиваться на все. Она не возражала. Художник должен творить, а не считать копейки. Потом была история с инвестором. Двести тысяч ее премии растворились в воздухе вместе с телефоном того самого «делового партнера». Артем плакал у нее на кухне, а она гладила его по волосам и думала — бедный, как ему не везет. Ее роль спасительницы, покровительницы, крепкого тыла укреплялась с каждым таким эпизодом.
Когда она получила предложение о повышении с переездом в другой город, он умолял ее не уезжать. «Мы же команда! Ты мое вдохновение!» И она придумала согласие — свою квартиру. Здесь. Их гнездо. Ипотеку взяла она — у нее была белая зарплата и чистая история. «Ты занимайся своим делом, раскручивайся. Я потяну платежи. Потом, когда пойдут твои деньги, поможешь». Он обнял ее так, что закружилась голова. «Мы закроем ее за три года, я обещаю!» Она верила. Верила в это «мы».
Первые месяцы в новой квартире были счастливыми. Он с энтузиазмом красил стены, собирал мебель. Потом энтузиазм сменился привычным ритмом. Его «работа» заключалась в долгих сидениях за компьютером, походах «на встречи» и разговорах о больших проектах, которые вот-вот должны были свалиться с неба. Деньги если и появлялись, то уходили на новое оборудование («без этого никак!»), на одежду («нужно же производить впечатление!»), на посиделки с «нужными людьми». Вопрос об ипотеке повисал в воздухе. Сначала она намекала. Потом просила. Потом требовала.
— Хотя бы символически, Артем! Хоть пять тысяч! Чтобы я чувствовала, что мы вместе в этом!
— Ты что, не веришь, что у меня все получится? — он смотрел на нее с искренним удивлением и обидой. — Ты же знаешь, как все устроено в творческой сфере! Сначала вложения, потом отдача!
Она верила. Или делала вид. Но счета приходили обычно. Тридцать семь тысяч. Каждый двадцатый день. Ее зарплаты хватало, но не оставалось ни на что — ни на отдых, ни на новое пальто, ни на неожиданности. Она брала подработки. Уставала так, что засыпала над ноутбуком. Он предлагал поехать на море — «тебе нужен отдых». Когда она говорила, что денег на море нет, он хмурился. «Вечно у нас из-за денег скандалы. Нет романтики».
Однажды за ланчем с подругой Юлей, Катя, автоматически подсчитывая в уме, хватит ли ей до зарплаты, обмолвилась, что Артем просил денег на новый монитор.
— И дала? — уточнила Юля, отложив вилку.
— Ну, он говорит, это критично для работы…
— Катя, милая, — Юля посмотрела на нее без тени улыбки. — Ты в курсе, что юридически он у тебя никто? Не муж, не совладелец. Просто сожитель. Который не платит ни за жилье, ни, наверное, даже за еду.
— Мы же не наниматель-квартирант! — вспыхнула Катя.
— А кто вы? Он — вечный стартапер. Ты — его бессрочный инвестор и спонсор. Причем инвестор, который не получает дивидендов, а только вливает и вливает. Он привык. Он считает это нормой. Потому что ты ему это разрешила.
Катя хотела возразить, но слова потерялись где-то внутри. Она вдруг с болезненной ясностью вспомнила, как вчера он, развалясь на диване, попросил принести ему чаю. Пока она, вернувшись после десятичасового рабочего дня, стояла у плиты. Вспомнила его легкое, благодушное похлопывание по плечу, когда она погасила тот проклятый потребительский кредит. «Молодец, я в тебе не сомневался». Без «спасибо». Без «как ты устала». Просто констатация факта, будто так и должно было быть.
В ту ночь она не спала. Лежала рядом с его спокойно спящим телом и смотрела в потолок. Юля была права. Она построила ему идеальный мир. Мир, где можно вечно готовиться к великому, не пачкаясь о быт и не обременяя себя долгами. И он настолько комфортно устроился в этом мире, что даже не замечал, как его комфорт стоит ей здоровья, нервов и будущего.
Она не стала кричать. Не стала плакать. Она пошла к юристу. Собрала все бумаги — выписки, квитанции, договор. Каждый документ был гвоздем в крышку гроба их прежних отношений. Она положила их в папку. И стала ждать подходящего момента. Момента, когда он будет сыт, доволен и полностью уверен в завтрашнем дне, который она ему обеспечит.
Первые дни после ультиматума Артем жил в состоянии праведного гнева. Он пытался говорить о любви, о недоверии, о том, как она убивает в нем все творческое. Катя не вступала в дискуссии. Она просто повторяла цифры и условия. Она переехала спать на диван, купила маленький холодильник в свою комнату и готовила только для себя. Квартира превратилась в коммуналку для двух чужих людей.
Тогда он привел мать. Татьяна Ивановна, женщина с железной прической и такой же уверенностью в гениальности сына, устроила представление.
— Катенька, опомнись! Да он же талант! Ему нельзя мелочами голову забивать! Вы же семья, нужно жертвовать ради общего счастья!
Катя, стоя у окна, слушала, а потом обернулась.
— Татьяна Ивановна, я жертвовала пять лет. Ради его таланта я залезла в долги на двадцать лет вперед. Теперь хватит. Теперь — деловая аренда. Или ваш талантливой сын оплачивает половину стоимости аренды этой квартиры, или освобождает площадь. Или, она посмотрела на свекровь прямо, может, вы оплатите его долю? Ведь поддерживать же надо.
Татьяна Ивановна закашлялась, забормотала что-то про скромную пенсию и поспешила к выходу. Артем остался один. Его последний козырь, материнская защита, не сработал.
Он метался. Звонил друзьям — те посмеивались. Смотрел объявления об аренде комнат — везде нужен залог и плата за несколько месяцев вперед. У него не было ни залога, ни сбережений. Все, что он зарабатывал, уходило на поддержание его образа свободного художника. Он оказался в ловушке, которую сам же и считал раем.
Катя была непоколебима. Ее спокойствие было страшнее любой истерики. Она не упрекала, не плакала. Она действовала. Убрала его вещи из спальни. Перестала мыть его посуду. Ее молчаливые действия проводили черту четче любой краски. Игра кончилась.
Через три недели он сдался. Вошел в комнату, когда она работала.
— Ладно, — сказал он глухо. — Я найду работу. Но восемнадцать — не потяну. Пока.
Она подняла голову от ноутбука.
— Сколько?
— Десять. И коммуналку свою часть.
— Тринадцать, округленно, — она тут же посчитала. — С первого числа. Пропустишь платеж — на следующий день меняю замки. Это не на месяц, Артем. Это навсегда. Пока мы здесь живем.
Он кивнул, чувствуя себя не мужем, а провинившимся школьником, получившим строгое наказание.
1. число. На ее телефон пришло оповещение о переводе. Тринадцать тысяч. Она не позвонила, не сказала спасибо. Отправила ему в мессенджер: «Платеж получен. Квитанции на столе. Твоя доля за свет — 1250 руб. К 10 числу».
Это было не примирение. Это было перемирие на ее условиях. 1. за пять лет доказательство того, что его слово может иметь вес, если за ним стоит реальный рубль.
В тот вечер он вернулся поздно — с новой работы, офисной, скучной, но стабильной. Застал ее на кухне.
— Катя.
— Да?
— Я перевел.
— Видела.
— Я… я, кажется, начинаю понимать, — он говорил с трудом, слова давились. — Как тебе было тяжело.
Она поставила сковороду в раковину, обернулась. Посмотрела на него. На этого знакомого незнакомца с помятым от усталости лицом, в дешевой рубашке.
— Артем, — сказала она тихо. — Мне не нужны твои прозрения. Мне нужны твои деньги. Первого числа. Каждый месяц. Все остальное… Все остальное я даже обсуждать не хочу.
Она взяла свою чашку и пошла в комнату. Дверь за собой не закрыла.
Утром он встал раньше нее. Она услышала, как на кухне шумит чайник, звенят ложки. Когда вышла, его уже не было. На столе стояли две чистые чашки. Под одной лежала записка, сложенная вдвое.
«Катя. За свет перевел сегодня утром. Всю сумму. Артем».
Никаких сердечек. Никаких лишних слов. Просто факт. Обещание, подкрепленное действием.
Катя подошла к окну. На улице моросил мелкий, скучный дождь. Она смотрела на мокрый асфальт, на людей под зонтами. Внутри не было ликования. Не было торжества победителя. Была тихая, усталая уверенность. Та, что приходит, когда ты перестаешь ждать, что кто-то придет и разделит твою ношу, и просто ставишь вторую корзину рядом, указывая на нее рукой. Взял он ее или нет — время покажет. Но свою корзину она дальше тащить за него не будет.
Она повернулась от окна, взяла со стола чашку, ту, что стояла над запиской, и пошла одеваться. Впереди был обычный рабочий день. Но идти на него она теперь могла с прямой спиной.
