«Плохое состояние. Как часто оно стало, это состояние!»
Андрей открывает глаза, и вот она, Лена Бережная. «Никогда не задумывался над её фамилией, а она ведь и вправду меня всю жизнь, пока мы работаем в театре, бережёт… Вот и сейчас дала какое-то современное лекарство от похмелья. И вправду, сразу стало легче».
Лена села на диван рядом с Андреем. Тихо сказала:
– Новость для тебя, Андрюша.
Андрей Сергеевич Горюнин, потянувшись на диване, отвечал:
– Лена! Какие новости? Есть то, чего я не знаю?
– Есть.
Горюнин, снова посмотрел на Лену: да, постарели они с Ленкой! И, как всегда бывает в жизни, не заметили этого. Глубоко вдохнув и выдохнув, сказал:
– Да, новости есть плохие и хорошие.
Андрей Сергеевич снова замолчал. Чего говорить? Столько всего переговорено, Лене же и говорить не надо, всё знает.
Елена Дмитриевна снова тихо сказала:
– Это важно. Прошу, сильно не волнуйся… У тебя есть сын. Твой сын от меня.
Андрей вскочил с дивана:
– Ну ты же понимаешь, что так не шутят!
– Понимаю.
Андрей Сергеевич взволнованно произнёс:
– Как такое может быть?! Мы же… не был я с тобою. Лена, я очень уважаю тебя, любой тебе это скажет.
Елена Дмитриевна внимательно посмотрела на Андрея:
– Ты знаешь, врать я не умею. Сейчас сын твой на войне. Орден Мужества, медаль «За Отвагу». Хороший у нас сын. Если погибнет, я не вынесу. Я решила переписать квартиру на тебя, если нас не станет. Много лет в театре отработали с тобою, хлеб и воду делили. Обидно будет, если государству квартира достанется или мошенникам.
Андрей Сергеевич сел на диван. Вмиг всё заболело, заныло.
– Ну как же так? Почему молчала?
И вдруг:
– Хотя… Ты же всё чётко сейчас изложила. Лена! Как жить?
Она ответила не сразу.
– Я любила и люблю тебя всю жизнь. У тебя уже с третьей женой разлад окончательный. Вот и подумала, чтобы на улице ты не остался. В театре ночуешь! Ну до чего же ты дошёл, Андрей.
Похмелье мигом улетучилось. Андрей Сергеевич выпил подряд два стакана минеральной воды:
– Как его зовут?
Потом повторил вопрос:
– Как сына зовут?
– Серёжей.
Андрей вскочил с дивана:
– Ты чего? В честь отца моего назвала?
– Да.
Лена знала отца Андрея… Она всё о нём знала. Вспомнилось вдруг Андрею, как отец уговаривал его жениться на Лене. Да где там! Молодые. Целовались, обнимались, словно дети резвились… Разве задумывались тогда, что родители не вечны, что надо к ним прислушиваться, отец-то прав оказался.
Да, так, не всегда бывает, но бывает. И Андрей, заметно волнуясь, спросил:
– Лена! Наверно Сергей сам рвался на спецоперацию… Не удержать было. Так у многих.
Лена заплакала:
– Конечно, Андрей. Сказал, что надо ехать, мама. И я поняла по его взгляду: не удержать. Всё верно ты говоришь, так у многих.
***
Андрея Сергеевича Горюнина заметили режиссёр и артисты, приезжающие на гастроли из Первопрестольной. Понравилась игра провинциального актёра, но дальше, как часто бывает, точнее, почти всегда, дело не пошло. Хотя мэтры дружно обещали забрать его в столицу.
Первая жена Андрея думала, что скоро они переедут в Москву – так стремительно развивалась его карьера. Но когда поняла, что столица не светит, ушла от актёра-неудачника, а потом уехала в Хабаровск, откуда была родом.
Детей у них не было, и Андрей осенял себя летучим крестом, говорил: слава Богу! «Чем бы я им помог с такой зарплатой?»
Вторая жена была Люба, и вроде сначала всё шло хорошо. Андрей взял её с двумя маленькими детьми. Девочки, Даша с Машей, полюбили Андрея, называли папой, воспитывал он их до шестнадцати лет. Но запои, в которые иногда уходил Андрей, всё-таки закончились для семьи плохо. Да разве по-другому и могло быть?!
Уходил он в запой, как правило, один раз в году, но пил Андрей Сергеевич месяц, и причём каждый день. Директор театра Анна Ивановна Шевелёва не выгоняла Андрея – на спектакли с его участием шли люди, зал всегда был переполнен. А на время запоя директор отправляла его в отпуск.
Запой обычно случался во внесезонное время, но Любе от этого было не легче. Даша с Машей, красивые шестнадцатилетние девочки, плакали, но и ничего не могли поделать с этим несчастьем. До боли жаль было девчонкам этого доброго человека! Но терпение Любы было не беспредельным – однажды она обиделась всерьёз на Андрея. И был развод, и следующий закономерный запой.
Как Андрей женился в третий раз, он и сам не понял. Ирина Владимировна женщина была очень состоятельная, красивая, дочке её Саше на ту пору было семь лет. В общем, посмотрев спектакль по Шукшину, Ирина Владимировна атаковала Андрея Сергеевича своей красотой и умом.
У Ирины был коттедж и всё необходимое для жизни. Дочка её, Саша, тоже полюбила Андрея. Он держался, не пил, и жизнь вроде стала налаживаться. И вот уже выпускной в школе, институт, приёмная дочь выходит замуж и уезжает в Москву.
И спустя столько лет Андрей Сергеевич вдруг затосковал и запил! Ирина Владимировна долго терпеть не стала, вышвырнула известного на ту пору в их сибирском городе актёра на улицу. И теперь Андрей Сергеевич жил прямо в театре, и, глядя на Лену, он снова подумал: она всегда была рядом со мною, заботилась, а я вот такой, сякой…
«Но что она такое говорит?.. У меня было три жены, и не было своих детей! Я, наверно, не могу иметь своих детей…» И он сказал то, что его смутило в её рассказе:
– Лена! У меня три жены было, а детей своих не было. Как же так, а ты говоришь, что Сережа – мой сын. Ты не обижайся, пожалуйста, но как он может быть моим сыном?
Елена, помедлив, отвечала:
– Конечно, Андрей, любой бы, случись такое, спросил бы – как это вышло? Давно, когда только начинали мы с тобою в театре, ты был выпивши, и всё свою первую вспоминал… Слово за слово… Я просто хотела, чтобы всё произошло. И я под утро ушла. Я и не думала, что с одного раза будут какие-то последствия, и вдруг… Решила рожать. А у тебя тогда в гору пошло творчество, ты и не заметил, что меня рядом нет. А я долго и не сидела, мама мне помогала. А сын Сергей на тебя похож. Я ругала себя, что не говорила тебе об этом всю жизнь, а теперь припёрло – война. Прости меня.
У Андрея Сергеевича из глаз полились слёзы. В горле булькало от волнения, и он говорил с этим бульканьем:
– Сын, Сергей. Герой. А я ничего не знаю. Может, не зря жизнь эту прожил Лена?
Лена тихо отвечала:
– Сын – это одно. Ты, Андрей, всю жизнь на сцене, и знаешь, много чужого играют, а ты русские роли отстаивал, по Шукшину, по Чехову. И директор наша, слава Богу, слышала тебя. А ведь даже по каналу «Культура» наши самые известные актёры играли в основном всё нерусское, вроде как преклоняясь перед западом. Противно. Будто обезьяны. Новая драма и прочее… Ты, Андрей, играл Шукшина. Было, что мало народу ходило, думали, всё, конец всему русскому, засилие иностранщины сыграло поганую роль. А ты – верил, и всё же пошёл народ в театр! На своё, на наше. Видела я удивлённо равнодушные взгляды приезжающих к нам на гастроли артистов из Москвы: надо же, Шукшина играют. Это сейчас по-другому, а тогда катастрофически сложно было нести людям наше истинное слово. И за это тоже люблю тебя, Андрей. А потом и передачу ты на нашем телевидении создал, и снова люди слышали Шукшина, Распутина. Ты детей приглашал, они читали рассказы, вот это уж точно подвиг, я считаю…
Лена ушла заниматься театральными хлопотами. Андрей Сергеевич Горюнин сел на диван, и как пригвоздили его к этому дивану, казалось, и ноги шевелиться перестали. Боже! Лена! Почему мы гоняемся за другими? И не замечаем кто нас по-настоящему любит. Мне ли, актёру, задавать такие вопросы? А что актёр? Не человек, что ли? Тогда молодыми, когда учились, послали нас в колхоз, убирать картошку, спали с Леной в одной палатке, друзья! И мысли не было, чтобы прикоснуться к ней, а она, может, и ждала. Какие мы мужики незамечайки, ужас. А однажды, после развода с первой женою, заболел, два дня температура сорок. Лена не отходила от постели. Глупец, что тут скажешь. Это меня получается, жареный петух, клюнул в известное место… И снова – неверно. Не я же подошёл первый, а она, Лена. И вот…
У Андрея Сергеевича затряслись руки от волнения, от мысли, что Лена, если сын погибнет на войне, не выдержит горя. Господи! Да что же это такое? Нет, тут мозг у любого бы лопнул, точно, факт неоспоримый. Как же выдержать? Как? Как? Как?..
***
Через год Сергей приехал в отпуск по ранению, шла реабилитация, и он каждый Божий день рвался на фронт, к своим. Каждый день ходил в спортивный зал, и как мог после ранения занимался, через пот, думал воин, и болезнь выходит из организма быстрее. Мама Лена пекла пироги, варила борщи. Не могла наглядеться на сына, ну что тут сказать, ныне по всей России такое, если сын живой вернулся…
Лена не сомневалась ни на самую малую секундочку, если с Серёжей что, то и ей не жить. До этого совсем не ходившая в церковь, она приняла обряд крещения, стала приходить на каждую воскресную службу, а так как играла в театре и прекрасно пела, её многие знали. Лену пригласили по выходным дням петь на клиросе, это пение хоть немного успокаивало душу. «Человек часто впадает в депрессию, слово какое нехорошее, и вот стою, пою про Христа… Легче так, легче. Пою, чтобы сердце не лопнуло о Серёженьке тоскуя. Пахнет ладаном, батюшка читает молитвы, и, когда опускает свою длань на мою голову, как хорошо в эти моменты жизни. Всё правильно я сделала, что в случае нашей с сыном смерти, Андрею квартира, не на улице же ему жить, он отец».
Как-то пригласила на борщ Андрея Сергеевича. Горюнин словно школьник, получивший двойку, сидел сконфузившись за столом. Борщ ему есть хотелось, кто ему приготовит такую вкуснятину! Сына дома не было и он облегчённо вздохнул. Лена заботливо произнесла:
– Андрей! Ешь, пока горячий, желудку твоему больному надо супы есть.
Андрей Сергеевич, попробовав борщ, быстро съел порцию, так непривычно было ему смотреть на простой суп и сметану. Теперь в жизни у него в основном перекусы, а тут – настоящая еда. Уговаривать на вторую порцию Лене долго не пришлось.
Женщина есть женщина. Лена хотела, чтобы Андрей жил с нею. «Испугается… Я же вижу, как неловко ему… Хоть борщ съел с аппетитом».
Андрей вдруг встал, подошёл к Лене, и, словно боясь, что она его оттолкнёт, медленно обнял человека, которая родила ему сына. Боже! Об этом в кино показывают, а тут не кино, жизнь! Так обнявшись, они простояли, наверно, с полчаса.
Андрей Сергеевич был абсолютно трезвым, и, сев на диван, он заплакал. Лена тихо сказала:
– Андрей! Там, в театре, тебе жить неудобно. Переходи ко мне, спать есть где. Не спеши отказываться. Я завтраками, обедами буду кормить. Ты пойми, та часть молодой любви девчонки уже закончена. Я просто хочу заботиться о тебе, и мне больше ничего не надо.
Андрей Сергеевич Горюнин поднялся и, весь заплаканный, стал быстро надевать своё старое пальто. У него было новое пальто, но он его не носил, старое ему было по душе, а одевать новое, вроде как старого друга предавать, и он представлял, как разговаривает с Шукшиным именно в этом пальто. Посмотрев на Лену, волнуясь, сказал:
– Не могу, Лена. Придёт Сергей, что ты ему скажешь? Ну ты пойми, как на такое сразу решиться? Это невозможно во всех смыслах.
Андрей ушёл. И как будто ничего не было. Андрей Сергеевич по-прежнему играл Шукшина, Чехова, Достоевского, Распутина, Вампилова… Люди города любили его игру актёра, и этим он жил.
Однажды в гримёрку к нему зашёл человек в военной форме и произнёс:
– Я – ваш сын. Андрей Сергеевич! Может, мама моя не такая в чём-то, но жить в театре вам неудобно, переходите к нам, я через два дня уезжаю… Я из-за мамы пришёл. Она вас любит.
Перед Андреем Сергеевичем стоял взрослый мужик, и это был его родной сын, так он был похож на него!
Андрей Сергеевич с первых слов сына заплакал. Подойдя к Сергею, обнял его, сказав:
– Прости. Я ничего не знал.
– Я знаю, мама не говорила вам. Вы оба уже немолодые люди, и мне бы хотелось, чтобы вы были вместе.
Андрей Сергеевич, еле сдерживая волнение, спросил:
– Как там на войне?
Сергей отвечал серьёзно:
– Как на войне.