Анна стояла в дверях своей — нет, маминой — комнаты и смотрела, как мать методично вынимает вещи из шкафа и складывает их в большую дорожную сумку. Не спеша, без злости. Как будто собиралась в санаторий.
— Мама, что ты делаешь?
— Что же я делаю, — ровным голосом ответила Людмила Сергеевна, не оборачиваясь. — Помогаю тебе собраться. Ты же приняла решение.
— Какое решение? Я ничего не решала!
Мать наконец повернулась. В ее руках было вечернее платье Анны, то самое, синее, в котором она была на защите диплома.
— Ты решила не слушаться. Ты решила, что твои чувства важнее моего спокойствия и репутации нашей семьи. Значит, ты решила жить самостоятельно. Я тебе в этом помогу.
Она аккуратно сложила платье и положила его в сумку поверх джинсов и футболок.
— Я не съезжаю, — тихо, но четко сказала Анна. В горле стоял ком.
— Тогда ты выходишь замуж. За Виктора. На следующей неделе. У нас как раз есть окно во вторник, я уже звонила в загс, — мать говорила спокойно, как о запланированной встрече у стоматолога. — Либо ты выходишь замуж за него, либо выезжаешь из моей квартиры. Выбирай.
Фраза повисла в воздухе, тяжелая и неоспоримая, как бетонная плита. Ультиматум. Не угроза в порыве ссоры, а холодный, взвешенный приговор.
Виктор был «идеальным вариантом». С точки зрения Людмилы Сергеевны. Сын ее подруги, успешный зубной техник с собственной небольшой лабораторией. Из «хорошей семьи». Непьющий, некурящий, машина, ипотека на новостройку. На два года старше Анны. Он начал за ней ухаживать полгода назад, после того как матери как бы случайно «столкнули» их в театре.
Анне он был противен. Не внешне — он был вполне симпатичным. Противен его маслянистый взгляд, его привычка говорить о деньгах и перспективах, его руки, которые он клал ей на плечо, будто отмечая собственность. Но мать не желала этого слышать.
— Чувства? Чувства придут, — отмахивалась она. — Главное — фундамент. А он — надежный фундамент. Ты будешь как за каменной стеной.
Каменной стеной, под которой Анна чувствовала себя в каменном мешке.
А потом, три месяца назад, на курсах по digital-дизайну, она встретила Его. Артема. Он был из другого мира. Свободный график, фриланс, смешные разноцветные носки под строгими брюками, смех, от которого становилось тепло. Он не говорил о ипотеках. Он говорил о смыслах, о путешествиях автостопом, о том, как важно делать то, что нравится. С ним она впервые за долгое время почувствовала себя не «дочерью Людмилы Сергеевны», а просто Аней. Смешной, неловкой, живой.
Она скрывала его. Сначала потому, что боялась спугнуть хрупкое счастье. Потом — потому что боялась реакции матери. Но в мире соцсетей и общих знакомых тайное быстро становится явным.
Надежда, маленькая и хрупкая, возникла, когда она все же решилась сказать. Не о любви, а так — «есть парень, мне с ним хорошо». Она выбрала момент, когда мать была в хорошем настроении после удачной сделки с недвижимостью (Людмила Сергеевна была риелтором).
— Мам, я хочу тебе кое-что рассказать. Я встречаюсь с одним человеком. Он дизайнер. Очень интересный.
Мать отложила вилку.
— Дизайнер? Что это значит? Где работает?
— Он фрилансер. Свободный художник.
Лицо матери стало маской.
— Безработный, хочешь сказать. И сколько ему лет?
— Двадцать семь.
— Двадцать семь, и никакого стабильного положения? — Людмила Сергеевна медленно выпила воды. — Аня, дорогая. У тебя уже есть прекрасный молодой человек, который тебя ценит и может обеспечить. Виктор. Не засоряй себе голову какими-то неудачниками. Прекрати эти встречи.
Это было не обсуждение. Это был приказ.
Новый удар был методичным и тотальным. Мать не кричала. Она действовала. Сначала «случайно» устроила ужин с Виктором и его родителями, где обсуждались даты свадьбы. Потом стала «забывать» передавать Анне сообщения от подруг, если те были не о Викторе. Потом начала комментировать ее внешность — «Виктору нравятся девушки с ухоженными руками, а ты ногти обкусала», «Надень то платье, что я тебе купила, в твоих лохмотьях ты выглядишь нищенкой».
Анна пыталась сопротивляться. Говорила, что не выйдет за Виктора. Тогда мать перешла к финансовому давлению. «Ты живешь в моей квартире, ешь мою еду, я оплачиваю твои курсы. Пока ты не способна себя обеспечить, ты выполняешь мои правила. Правила этого дома».
И кульминацией стал вчерашний вечер. Мать нашла в телефоне Анны (тот лежал на зарядке) переписку с Артемом. Нежные, смешные, глупые сообщения. Она ничего не сказала. Просто оставила телефон на том же месте.
А сегодня утром начала упаковывать ее вещи.
Сила, когда она пришла, была не огненной, а ледяной. Это было понимание. Понимание того, что ее мать не хочет ее счастья. Она хочет контролируемого, безопасного, респектабельного продолжения самой себя. Дочь — не личность, а проект. И если проект отказывается соответствовать чертежам, его ликвидируют.
Анна смотрела на сумку, наполняемую матерью, и чувствовала, как внутри что-то ломается. И на месте сломанного рождается что-то твердое, острое, свое.
— Перестань, — сказала она.
Людмила Сергеевна проигнорировала.
— Я сказала, перестань! — Анна шагнула вперед и накрыла сумку ладонью.
Мать подняла на нее глаза. В них не было ни злости, ни обиды. Было холодное любопытство.
— Я не выйду за Виктора. Никогда.
— Тогда сумка уже почти собрана. Я вызову такси.
Вознаграждением стала не победа в споре, а ясность. Кристальная, болезненная ясность. Ей не нужно было выбирать между Артемом и матерью. Ей нужно было выбирать между собой и жизнью по чужому сценарию. И в этот момент она поняла, что выбор уже сделан.
— Не нужно такси, — тихо сказала Анна. Она убрала руку с сумки. — Я сама.
Она взяла сумку из рук матери. Та не сопротивлялась. Анна прошла в свою комнату, поставила сумку, открыла ящик комода. Не стала аккуратно складывать. Просто сгребла оставшиеся вещи в сумку и рюкзак. Косметику, зарядки, паспорт, диплом. Учебники по дизайну. Старую плюшевую собаку, с которой спала в детстве.
Мать стояла в дверях и молча наблюдала. Ее лицо было непроницаемым.
— И куда ты пойдешь? К этому своему бездельнику? В общежитие? На вокзал? — спросила она, когда Анна застегнула рюкзак.
Анна повернулась к ней. В груди было пусто и странно спокойно.
— Я пойду туда, где меня не будут шантажировать любовью. Где я буду не проектом, а человеком. Куда — уже не твое дело.
Она подняла сумку и рюкзак. Прошла мимо матери в прихожую. Надела куртку, ботинки.
— Если ты выйдешь за эту дверь, можешь не возвращаться, — прозвучало у нее за спиной. Голос впервые дрогнул. Но это была не мольба, а последняя попытка взять под контроль.
Анна открыла дверь. Остановилась на секунду. Не оборачиваясь, сказала —
— Я и не собираюсь.
И вышла. Дверь закрылась за ней с тихим, но оглушительно громким щелчком.
Лифт спускался медленно. На улице моросил холодный осенний дождь. Анна поставила сумку на мокрый асфальт, достала телефон. Пальцы дрожали, но не от страха. От адреналина.
Она нашла номер Артема. Набрала. Он ответил почти сразу.
— Привет, солнышко, что так рано?
— Артем, — ее голос звучал хрипло. — Ты… ты не мог бы меня сегодня приютить? Ненадолго. У меня… вышло дело.
В трубке на секунду воцарилась тишина. Потом — теплый, спокойный голос.
— Где ты? Я выезжаю.
Она назвала адрес. Спустя двадцать минут подъехала его потрепанная иномарка. Он выскочил под дождь, не накинув капюшона, помог закинуть сумку в багажник, усадил ее на пассажирское сиденье.
— Все в порядке? — спросил он, глядя на ее бледное лицо.
— Нет, — честно ответила Анна. — Но будет. Теперь будет обязательно.
Он кивнул, тронулся с места. Не стал расспрашивать. Просто включил тихую музыку.
Она смотрела в окно на плывущие мимо огни чужого, но теперь своего города. В кармане куртки ждал паспорт. В сумке — диплом. В телефоне — пара вакансий, на которые она не решалась откликнуться. А в груди — тяжелая, невыносимая свобода. Свобода падения в неизвестность. Но это падение было в тысячу раз лучше, чем вечное, безопасное стояние на краю чужой жизни.
Она достала телефон, открыла список контактов. Нашла «Виктор». Посмотрела на номер несколько секунд. Потом нажала «удалить контакт». Не «заблокировать», а именно «удалить». Чтобы даже памяти в телефоне не осталось.
Потом она откинулась на сиденье, закрыла глаза и сделала первый в своей новой жизни глубокий, прерывистый вдох. Он пах дождем, бензином и бесконечной дорогой, которая только начиналась.
