– Мам, а что значит «прочерк»?
Лариса, помешивая в кастрюле густой, рубиновый борщ, не обернулась. Запах вареной свеклы и чеснока плотно висел на маленькой, заставленной банками кухне.
– Что значит? Значит, ничего нет. Пусто. Ты чего, Ань, с луны свалилась? Слова забыла?
– Нет, не забыла. Я тут свидетельство о рождении свое нашла, в твоих бумагах копалась, для визы нужно. Вот, смотри.
Аня протянула матери заламинированный, чуть пожелтевший листок. Лариса мельком глянула через плечо, поморщилась и вернулась к плите.
– Ну, свидетельство. И что?
– Как что? – голос Ани дрогнул. – В графе «отец» стоит прочерк. Мам, как это?
– Как, как… Через букву «к». Так надо было, вот и поставили. Какая тебе разница? Тебя что, не кормили, не одевали? Университет тебе кто оплатил? Прочерк, может, и оплатил?
Лариса говорила резко, с нажимом, словно отбивала словесную атаку. Этот ее тон Аня знала с детства. Он означал: «тема закрыта, еще один вопрос – и будет скандал». Но сегодня это не сработало.
– Подожди. Ты мне всю жизнь рассказывала, что папа был летчиком-испытателем. Что погиб, когда я была совсем маленькой. Что он был герой и ты его очень любила.
– Ну, рассказывала. И что?
– Так если он был, почему в документе прочерк? Его что, не звали никак? Или ты не знала, как его звали?
Лариса с грохотом швырнула половник на столешницу. Борщ брызнул на бежевый кафель.
– Аня, прекрати! – взвизгнула она. – Откопала бумажку двадцатипятилетней давности и устроила тут допрос с пристрастием! Что ты от меня хочешь услышать?
– Правду! – выкрикнула Аня в ответ. – Я хочу услышать правду! Почему ты мне врала? Где мой отец?
Лариса устало опустилась на табуретку, обхватив руками голову. Седые пряди выбились из небрежного пучка.
– Не было никакого отца. Вот так. Довольна? – сказала она глухо. – Не было. Я тебя для себя рожала. Сделала ЭКО от донора, когда поняла, что в сорок лет принца уже не дождусь. А тебе сказку придумала, чтобы не дразнили в школе безотцовщиной. Чтобы у тебя был образ… красивый.
Она подняла на дочь глаза, полные какой-то мученической правоты.
– И вообще, могла бы спасибо сказать. У других отцы пьют, бьют, алименты не платят. А у тебя идеальный. Герой. В небе погиб. Красиво же!
Аня смотрела на мать, и в голове у нее не укладывалось. Двадцать пять лет жить с портретом выдуманного героя. Двадцать пять лет ставить на подоконник стакан с водой и куском хлеба в день его выдуманной гибели. Двадцать пять лет слушать слезливые истории о «настоящей любви».
– То есть… ты все это выдумала? И портрет этот, в форме…
– Фотошоп, – равнодушно бросила Лариса. – Нашла в интернете лицо симпатичное, приставила к форме. В девяностые еще и не такому учились, когда выживать надо было.
– И отчество… Ларисовна… – прошептала Аня. – Это тоже…
– А какое еще? Донатоновна? Или Биоматериаловна? – съязвила мать. – Ларисовна. Красиво и понятно. Моя дочь.
Аня села напротив. Ее трясло.
– Так ты врала мне… каждый день. Всю жизнь.
– Я тебя защищала! – снова завелась Лариса. – Создавала тебе нормальное детство! Чтобы тебе не было стыдно! Я на тебя всю жизнь положила, в одной юбке три года ходила, чтобы у тебя репетиторы были! А ты вместо благодарности сидишь и в глаза мне тычешь какой-то бумажкой!
– Да при чем тут репетиторы?! – Аня вскочила, прошлась по тесной кухне. – Ты понимаешь, что ты сделала? Ты украла у меня половину моей жизни! Моей истории! Кто я? Чья я? Я даже не знаю, какого цвета глаза у человека, из-за которого я на свет появилась!
– Какая разница! – фыркнула Лариса, поднимаясь. – Карие у тебя глаза, карие. Мои. И нос мой. Вся в меня пошла, породистая. А не в какого-то там мужика из пробирки. Все, разговор окончен. Борщ есть будешь?
Она снова взялась за половник, словно ничего не произошло. Эта ее способность переключаться, делать вид, что самого важного разговора в их жизни просто не было, взбесила Аню окончательно.
– Нет. Я не буду есть твой борщ, – отчеканила она. – И я не верю тебе. Ни одному твоему слову больше не верю.
Лариса замерла.
– Это что еще за новости?
– А то. Ты патологическая лгунья, мам. Я уверена, что история про ЭКО – это такая же брехня, как и летчик-исправитель.
– Испытатель, – автоматически поправила Лариса и тут же осеклась.
– Исправитель, – с нажимом повторила Аня. – Потому что ты так складно врешь, что тебе самой впору сказки писать. Я найду правду. Клянусь, я ее найду.
Она вылетела из кухни, хлопнув дверью. Лариса несколько секунд смотрела ей вслед, потом злобно прошипела:
– Ну и ищи, дура. Найдешь – сама не рада будешь.
***
Две недели Аня жила как в тумане. Она съехала к подруге, сославшись на «небольшие разногласия с матерью». На звонки Ларисы отвечала односложно, сводя общение к минимуму. Все свободное время она посвятила поискам.
Она начала с малого. Перерыла все старые фотоальбомы, которые успела захватить из дома. На одной из фотографий, где Лариса была еще молодой, лет двадцати пяти, она стояла в обнимку с каким-то парнем. Симпатичный, темноволосый, с открытой, чуть смущенной улыбкой. На обороте выцветшими чернилами было выведено: «Ларочке от Сергея. Крым, ’88».
Сергей. Это было хоть что-то.
Она позвонила тетке, маминой младшей сестре, с которой Лариса давно не общалась, разругавшись из-за дачного участка.
– Тетя Галя, здравствуйте, это Аня.
– Анечка! Здравствуй, деточка! Сколько лет, сколько зим! Как мать-то твоя, все такая же колючая?
– Да как обычно, – неопределенно ответила Аня. – Тетя Галь, у меня к вам вопрос странный. Вы помните, у мамы был какой-то Сергей?
На том конце провода повисла пауза.
– А что это ты вдруг про него вспомнила? – осторожно спросила тетя Галя.
– Да так… Она обмолвилась, а я заинтересовалась.
– Ну… был, – протянула тетка. – Сергей Волков. Первая любовь ее. Чуть не поженились. А потом он как-то резко пропал. Лариска тогда с ума сходила, плакала все. А потом вроде как узнала, что он погиб при исполнении. Он ведь военным был, летчиком, кажется…
Сердце Ани ухнуло вниз. Летчик. Неужели мать не все выдумала?
– А что потом?
– А что потом… Потом она одна осталась. С тобой на руках. Сказала, что от него родила, напоследок. Чтобы память осталась. Тяжело ей было, конечно. Но она молодец, подняла тебя. Хотя характер у нее, конечно… не сахар.
Аня поблагодарила тетку и повесила трубку. Картина прояснялась, но становилась еще более странной. Значит, Сергей Волков существовал. Он был летчиком. И мать считала, что он погиб. Но почему тогда прочерк? Почему не записать на него, если была уверена, что это его ребенок?
«Я тебя для себя рожала». «Не собиралась тебя ни с кем делить».
Ответ пришел сам собой. Мать не хотела, чтобы у ребенка были права на отца, даже на мертвого. Не хотела делить наследство с его возможными родственниками. Не хотела, чтобы кто-то, кроме нее, имел к Ане хоть какое-то отношение.
Имя «Сергей Волков» было до смешного распространенным. Но с уточнением «летчик» и примерным годом рождения поиск в социальных сетях стал проще. Через час Аня нашла его.
Страничка в «Одноклассниках». На аватарке – седой, но все еще узнаваемый мужчина. Та же открытая улыбка, только теперь в уголках глаз залегли глубокие морщины. Город – Ахтубинск. Место работы – ГЛИЦ им. Чкалова. Летно-испытательный центр. Статус: «Берегите тех, кто рядом. Цените тех, кто за вас горой».
Он был жив.
Аня почувствовала, как подкашиваются ноги. Ее отец, ее «погибший герой», жив. Он улыбался с экрана ноутбука, и эта улыбка была почти такой же, как у нее самой.
Она зашла в фотоальбомы. «С семьей», «Отпуск 2018», «Юбилей жены». На фотографиях он обнимал приятную женщину и двух подростков – мальчика и девочку. Дочь, на вид лет шестнадцати, была поразительно похожа на Аню в том же возрасте. Те же карие глаза, тот же изгиб бровей.
Аня закрыла ноутбук и расплакалась. От обиды, от злости, от какого-то совершенно детского чувства, что ее бросили и променяли на другую, лучшую семью.
И сквозь слезы в голове стучала одна-единственная мысль: «Мама знала. Она знала, что он жив. И все равно врала».
***
Аня вернулась домой через день. Лариса встретила ее в прихожей, скрестив руки на груди.
– Нагулялась? Подружка выгнала? Я так и знала. Без матери ты никто.
– Я его нашла, – тихо сказала Аня, глядя матери прямо в глаза.
– Кого «его»? – Лариса сделала вид, что не понимает.
– Отца. Сергея Волкова. Он жив, мам. Живет в Ахтубинске. У него жена, двое детей. Дочь на меня похожа. Ты знала?
Лицо Ларисы окаменело. На нем проступило злое, презрительное выражение.
– Знала. И что?
– Как – и что? – Анин голос сорвался на крик. – Как – и что?! Ты мне всю жизнь врала, что он умер! Ты заставляла меня его оплакивать! Я же… я же в день ВВС всегда плакала, думала, это и его праздник! А он… он просто жил своей жизнью! Почему, мам?!
– А потому! – рявкнула Лариса, переходя в наступление. – Потому что он меня бросил! На пятом месяце! Узнал, что я беременна, и сбежал! Поджав хвост, как последняя дворняга! Сказал, что не готов, что карьера, что другая у него! Думаешь, я должна была позволить такому человеку быть твоим отцом?!
Она тяжело дышала, лицо пошло красными пятнами.
– Я написала ему одно-единственное письмо, когда ты родилась. Чтоб знал. А в ответ – тишина. Ни копейки, ни звонка, ни открытки на день рождения! И этот человек должен был быть в твоей жизни? Этот предатель? Я тебя от него спасла! Я вычеркнула его! Уничтожила! И дала тебе другого, хорошего, мертвого, который никогда тебя не предаст!
– Ты не меня спасала! – крикнула Аня, и слезы хлынули из ее глаз. – Ты себя спасала! От позора, от стыда! От того, что тебя бросили! Ты просто спрятала свою обиду за враньем!
– Да, спрятала! – не сдавалась Лариса. – И что в этом плохого? Зато ты выросла с гордостью за отца-героя, а не со стыдом за отца-козла! Уж поверь, это лучше!
– Лучше? – Аня горько рассмеялась. – Лучше жить во лжи? Знаешь, что я сейчас чувствую? Будто я – пустое место. У меня нет прошлого. У меня нет корней. Я просто… плод твоей больной фантазии.
– Не смей так говорить! – Лариса замахнулась, но не ударила. Рука бессильно упала. – Я все для тебя делала…
– Ты все делала для себя! – отрезала Аня. – Чтобы быть единственной. Чтобы я любила только тебя. Чтобы никто не мог претендовать на мою любовь. Ты эгоистка, мама. Страшная, лживая эгоистка.
Она развернулась и пошла в свою комнату. Лариса кричала ей в спину:
– Неблагодарная! Я на тебя жизнь положила! Ты еще приползешь ко мне, когда твой «папочка» тебя за порог не пустит! Посмотришь, какая она, правда!
Аня молча начала собирать вещи в большую дорожную сумку. Футболки, джинсы, ноутбук, зарядки. С полки взяла маленькую серебряную ложечку – подарок тети Гали на крестины. Единственная вещь в ее жизни, не связанная с матерью.
Через час она вышла из комнаты с сумкой. Лариса сидела на кухне, тупо глядя в стену. Холодный борщ так и стоял на плите.
– Ты куда? – спросила она глухо.
– Ухожу.
– Куда? К нему? В свой Ахтубинск? Думаешь, он тебя там ждет с распростертыми объятиями? Наивная. У него семья. Ты ему не нужна, как и я когда-то.
Аня остановилась в дверях.
– Может, и не нужна. Не знаю.
Она повернулась к матери. В ее глазах больше не было слез, только холодная усталость.
– Но я еду не к нему, мам. Я еду от тебя.
Дверь за ней захлопнулась. Замок щелкнул с оглушительной финальной точностью.
Лариса осталась одна в гулкой тишине квартиры. Она встала, подошла к окну и посмотрела вниз, на удаляющуюся фигурку дочери с большой сумкой. Потом медленно прошла в Анину комнату. Пустой шкаф. Разворошенный стол. На кровати сиротливо лежал забытый плюшевый медведь.
Лариса взяла его в руки, прижала к себе. На лице не было ни раскаяния, ни сожаления. Только застарелая, выжженная обида на весь мир.
– Неблагодарная, – прошептала она в тишину пустой комнаты. – Совсем как отец.
