Мама, мы тебе внуков привезли на всё лето — дочь уже разворачивала машину у крыльца

Я поливала герань на подоконнике, когда за окном взвизгнули тормоза.
Машина была знакомая — серый «Рено» с наклейкой «Ребёнок в машине» на заднем стекле. Я ещё подумала: вторник, середина июня, может, проездом? Оксана обычно звонит за день, спрашивает, не занята ли я, не болит ли спина. У неё воспитанность, спасибо, есть.
Я вытерла руки о фартук, поправила волосы, вышла на крыльцо.
Дочь уже открывала багажник. Оттуда торчали колёса самоката, край надувного матраса и розовый рюкзак с Единорогом. Дверь машины распахнулась, и на дорожку выскочила Маша, семь лет, в новых босоножках, с бантом на полголовы. За ней, кряхтя, вылезла маленькая Даша, три года, с растрепанными косичками и мокрым от слез лицом — видно, всю дорогу проспала, разбудили.

— Мамуль, привет! — Оксана чмокнула меня в щеку, пахнуло кофе и придорожной пылью. — Сюрприз!

У меня в груди похолодело. Я смотрела на багажник, из которого она вытаскивала пакеты, сумки, раскладушку, две пары резиновых сапог.

— Сюрприз, — повторила я. Голос осип.

— Мама, мы тебе внуков привезли на всё лето! — Оксана захлопнула багажник, отряхнула руки. — Ты же у нас на пенсии, скучаешь одна. А мы с Серёжей в отпуск летим, давно мечтали, Турция, всё включено. Билеты горящие взяли, не спрашивали, ты же не против? Я знала, что не против.

— На всё лето? — спросила я.

— Ну, до августа. Месяц, всего ничего. Машка уже большая, Дашка с режимом, гулять, кашки, ничего сложного. У тебя тут воздух, огород, смородина своя. Детям полезно.

Она говорила и говорила, а я стояла и смотрела, как Маша уже открывает калитку в палисадник, как Дашка трогает мою герань грязными пальцами.

— Оксана, — сказала я тихо. — Я же не договаривалась.

— Ну, ма-ам. — Она закатила глаза, как в пятнадцать лет, когда я не пускала её на дискотеку. — Вечно ты усложняешь. Мы же не чужие люди. Поживут, помогут тебе. Вон, грядки прополоть, ягоды собрать. А мы отдохнём — и сразу за ними. Серёжа заедет, когда вернёмся.

Я посмотрела на крыльцо, на свои тапки, на дверь с облупившейся краской. Я её собиралась красить ещё в прошлом году, всё руки не доходили.

— На сколько вас? — спросила я.

— Десять дней. Всего десять дней, мам. Ну что ты как неродная?

Уклад жизни у меня простой.

Встаю в шесть, даже на пенсии. Сорок лет на заводе, в отделе технического контроля, привыкла. Утро начинается с чайника, с творожка, с форточки — проветрить, пока солнце не напекло. Потом огород, потом обед, потом книжка, потом сериал в восемь. По вторникам в поликлинику, по четвергам за пенсией, по субботам звонок подруге Нине в Саратов.

Квартира у меня большая, двухкомнатная, досталась от мамы. Она её выменяла ещё в восьмидесятые, берегла, как зеницу ока. Я тоже берегу. Полы натираю до блеска, сервант с хрусталём каждую субботу пылью обметаю. Фотоальбомы в шкафу, три полки, все подписаны: «1978», «1985», «Оксана школа», «Оксана свадьба». Внуки тут же, на отдельных страницах.

Я внуков люблю. Машку, Дашку. Приезжают на выходные — я пироги пеку, компот варю, на веранде чай пьём. В баню вожу, если Серёжа, зять, приедет — он любит париться. Ночуют — я им раскладушку ставлю, бельё свежее, подушки взбиваю.

Но месяц. Без спроса. С чемоданами, с самокатами, с розовыми рюкзаками.

В тот же вечер я поняла, что не справлюсь.

Дашка не спала до двенадцати, просилась к маме. Маша обиделась, что вай-фай плохо ловит на веранде, и ушла в дом, хлопнув дверью. Я варила кашу, мыла посуду, разбирала вещи — Оксана всё покидала как попало, трусы с носками вперемешку, детский крем размазался по пакету.

Ночью я сидела на кухне, пила чай с мятой, смотрела в окно. Соседи напротив уже спали. Только у Петровны, этажом выше, горел свет — она тоже одна, кошек держит.

Я подумала: а если бы я была старая, больная, если бы ноги не ходили? Если бы я сказала «нет»? Оксана бы всё равно привезла. Она же решила. Турция, всё включено, десять дней.

Я даже не знала, что они копят на отпуск. Они никогда не говорят. Только когда уже готовы, ставят перед фактом.

Через неделю я перестала успевать садиться.

Утром — Машку в кружок рисования, за три остановки на автобусе, потому что в их школе кружков нет, а эту Оксана нашла по знакомству. Потом Дашка — гулять, кормить, переодевать, укладывать. Потом обед. Потом бегом в магазин, потому что хлеб кончился, а молоко прокисло. Вечером — купать, читать, укладывать, убирать игрушки.

Огород стоял не полотый. Смородина осыпалась, я не успела собрать. Нина звонила в субботу, я не взяла трубку — Дашка уронила тарелку, я отмывала пол.

На одиннадцатый день пришло сообщение от Оксаны.

«Мам, тут такое дело. У Серёжи на работе аврал, отпуск перенесли на август. Мы вернёмся только двадцатого. Вы там справляетесь? Машка не капризничает? Целую».

Я прочитала три раза. Положила телефон экраном вниз.

Дашка в это время рисовала фломастерами на моём паспорте. Маша смотрела телевизор на полную громкость, мультик про принцесс, из кухни слышно каждое слово.

— Баб, а почему мама не звонит? — спросила Маша, не отрываясь от экрана.

— У мамы дела, — сказала я.

— А мы долго ещё?

— Ещё, — сказала я. — Ещё долго.

Всё решилось само собой. Не громко, не криком. Обычным вечером, в среду.

Маша нашла фотоальбом. Тот самый, с бархатной обложкой, «1978». Я его на верхней полке держала, чтобы дети не достали. Она стул пододвинула, залезла, сняла.

— Баб, а это кто?

Я подошла. Она листала страницы, мяла пальцами кальку. На развороте — мама, молодая, в платье в горох, с косой через плечо. Рядом папа, в пиджаке с чужого плеча, счастливый, улыбается.

— Это мои мама и папа, — сказала я. — Твои прабабушка и прадедушка.

— А где они?

— Их нет уже.

— А почему они в альбоме?

— Чтобы помнить, — сказала я.

Маша перевернула страницу. Там была я, первый класс, белые банты, форма с кружевным воротником.

— А это ты?

— Я.

— А волосы длинные были. Красиво.

Я улыбнулась. Села рядом.

Маша листала дальше. Свадьба, мама с папой у загса. Оксана в коляске. Оксана с букетом, первый звонок. Оксана выпускной. Оксана в белом платье, уже с Серёжей.

— А где я? — спросила Маша. — Где Дашка?

— Дальше, — сказала я. — Вы на следующих страницах.

Она долистала до конца. Там были её фотографии — год, два, три, пять. И Дашка — младенец, в ванночке, в ползунках.

— А почему нас мало?

— Вас много, — сказала я. — Просто альбом кончился.

Маша закрыла обложку, провела пальцем по тиснению.

— Баб, а ты нас любишь?

У меня комок встал в горле.

— Люблю, — сказала я.

— А мама говорит, мы тебе в тягость.

Я молчала долго. За окном догорал закат, розовый, тёплый. Дашка сопела на диване, уснула с игрушкой в руке.

— Мама неправа, — сказала я. — Вы не в тягость.

— А почему тогда ты не радовалась, когда мы приехали?

Я посмотрела на неё. Серьёзные глаза, недетские. Семь лет, а всё понимает.

— Я растерялась, — сказала я честно. — Меня не спросили. Я люблю, когда меня спрашивают.

Маша кивнула, как взрослая.

— А ты скажи маме. Пусть спрашивает.

— Скажу, — пообещала я.

На следующее утро я пошла к нотариусу.

Не сказать чтобы я это планировала. Просто проснулась в пять, сварила кофе, села на кухне и поняла: если не сейчас, то никогда.

Оксана звонила вчера, говорила бодрым голосом: «Мам, мы через неделю вернёмся, ты только не волнуйся, всё под контролем, мы уже соскучились, Серёжа передаёт привет». Ни спасибо, ни как ты, ни прости, что на месяц бросили.

Я оделась, взяла паспорт, документы на квартиру.

— Вы куда, баб? — спросила Маша.

— По делам, — сказала я. — Ты за старшую. Дашку не буди, каша в кастрюле, кушать разогреешь сама.

— А долго?

— Час.

Нотариус Нина Ивановна, мы с ней в одной поликлинике очередь сиживали, посмотрела поверх очков.

— Тамара Петровна, решились?

— Решилась, — сказала я. — Пишите завещание.

— Кому оставляете?

Я назвала две фамилии. Нина Ивановна кивнула, застучала по клавиатуре.

— Внучки? — спросила она.

— Внучки, — сказала я. — Маша и Даша.

— А дочь?

— Дочь получит, что заслужила. — Я усмехнулась. — Она у меня обеспеченная. Турция, ипотека, кредиты. А девочкам пригодится. На образование, на свадьбу. На первую квартиру.

Нина Ивановна помолчала, поправила очки.

— Переживёте, если узнают?

— Переживу, — сказала я. — Я своё уже пережила.

Двадцатого августа приехала Оксана.

Загорелая, довольная, в новой тунике. Серёжа таскал чемоданы. Дети бегали вокруг, Маша хвасталась, что научилась сама заплетать косички, Дашка ревела — не хотела уезжать.

— Мамуль, ну как вы тут? — Оксана обняла меня, чмокнула в щеку. — Ты прямо похудела! Стрессовала, да? Я же говорила, не переживай, всё хорошо.

Я высвободилась из объятий.

— Хорошо, — сказала я. — Всё хорошо.

— Спасибо тебе огромное, мы так отдохнули, так отдохнули! — она захлёбывалась словами. — Ты нас просто спасла. Я теперь точно знаю, на кого оставить.

Я смотрела на неё и думала: а ведь не злая. Не жадная. Просто не видит. Не чувствует. Для неё я — фон. Надёжный тыл, бесплатная няня, место, куда можно привезти внуков на всё лето без спроса. И она искренне удивляется, что я не прыгаю от счастья.

— Оксана, — сказала я. — Я завещание написала.

Она замерла с сумкой в руке.

— Чего?

— Завещание. На квартиру. На дачу. На всё, что у меня есть.

— И кому? — голос задрожал.

— Маше и Даше. Поровну.

Она смотрела на меня. Серёжа перестал таскать чемоданы, замер у калитки.

— А я? — спросила Оксана тихо.

—А ты, сказала я, когда захочешь привезти внуков, будешь спрашивать. Как чужие люди. Потому что свои — спрашивают.

Я развернулась и пошла в дом.

На веранде остывал чай. Я налила себе кружку, села в кресло, посмотрела на герань. Она разрослась за лето, пришлось подвязывать.

За окном хлопнула дверца машины, завёлся мотор. Серый «Рено» тронулся с места, покатил по просёлку, поднимая пыль.