Маша купила билет на утренний рейс в последний момент — просто потому что не могла больше. Три дня в Новосибирске, три дня переговоров, которые в итоге ничего не решили, три ночи в гостинице с кондиционером, который гудел как трактор и не давал спать. Уже в аэропорту, пока стояла в очереди на регистрацию, написала Стасу: «Еду домой раньше. Соскучилась». Он ответил через двадцать минут: «Окей, буду ждать». Коротко. Обычно для него.
В самолёте она думала о том, как придёт домой, примет душ, заберётся под одеяло и проспит до вечера. Может, закажут пиццу. Посмотрят что-нибудь вместе — давно не смотрели ничего вместе. Стас последние месяцы вечно сидел за ноутбуком до полуночи, что-то считал, что-то планировал. Маша не спрашивала лишний раз — знала, что у него рабочий стресс, что лучше не трогать. Она умела не трогать. Четыре года брака научили.
Такси подвезло её к дому в начале второго. Она рассчиталась, вытащила чемодан — колёсико скрипнуло на бордюре — и пошла к подъезду. На улице было уже тепло, почки набухли на липах вдоль дорожки. Апрель. Она любила апрель — всегда казалось, что вот сейчас что-то начнётся, что-то хорошее.
Лифт поднял её на седьмой. Маша достала ключи, нашарила нужный — с синей заглушкой, чтобы не путать, — и вставила в замок.
Дверь открылась.
И она сразу услышала голос.
Женский.
Не телевизор. Не радио. Живой голос, который смеялся.
Маша остановилась в прихожей с чемоданом в руке. Голос доносился из гостиной. Низкий такой смех, мягкий. И Стасов голос — он что-то говорил, негромко, и снова этот смех.
Маша медленно поставила чемодан на пол. Молча. Колёсико не скрипнуло — она придержала.
Шагнула в коридор.
Дверь в гостиную была приоткрыта. Она остановилась в шаге от неё и посмотрела в щель.
Стас сидел на диване. Рядом с ним — женщина. Лет тридцати, может, чуть старше. Тёмные волосы, собранные небрежно. Она сидела близко — не вплотную, но близко. На журнальном столике стояли два бокала с вином, открытая бутылка. Стас смотрел на неё и улыбался. Маша не помнила, когда последний раз видела у него эту улыбку — такую лёгкую, без напряжения.
Потом женщина что-то сказала, наклонилась вперёд за своим бокалом, и Стас положил руку ей на плечо. Не убрал. Просто оставил там.
Маша сделала шаг назад. Потом ещё один.
Вернулась в прихожую. Взяла чемодан. Открыла дверь — тихо, очень тихо — и вышла.
Нажала кнопку лифта. Лифт приехал почти сразу. Она зашла внутрь, нажала на первый этаж, и когда двери закрылись, прислонилась к стенке и уставилась в потолок.
Ни одной мысли. Просто пустота и гул лифта.
* * *
Она не сразу поняла, куда идёт. Просто шла — с чемоданом, по улице, мимо припаркованных машин и ларька с цветами. Женщина в ларьке посмотрела на неё — наверное, вид был странный, в пальто с чемоданом в середине дня. Маша не остановилась.
Дошла до угла. Там было кафе — маленькое, она проходила мимо сотни раз и никогда не заходила. Сейчас зашла.
Внутри почти никого. Двое студентов в углу, ноутбуки, наушники. Женщина лет пятидесяти у окна с книгой. Маша села подальше, спиной к залу, поставила чемодан рядом.
Подошла официантка — молодая, с хвостиком.
— Что будете?
— Чай. Какой-нибудь.
— Зелёный, чёрный, травяной?
— Чёрный.
Официантка ушла. Маша положила руки на стол, посмотрела на них. Руки как руки. Ничего с ними не случилось.
Она сидела в кафе через дорогу — маленьком, с запотевшими окнами — и грела руки о кружку с чаем. Официантка принесла ей чай уже минут двадцать назад и с тех пор не подходила. Правильно делала.
Телефон лежал на столе. Маша смотрела на него. Стас не звонил — он же не знал, что она уже дома. Уже приехала. Уже всё видела.
Она взяла телефон и написала подруге: «Оль, ты дома?»
Ответ пришёл сразу: «Дома, а что?»
«Можно приехать?»
«Конечно. Что случилось?»
Маша смотрела на этот вопрос. Потом написала: «Расскажу».
Встала, оставила на столе деньги с запасом, взяла чемодан.
На выходе — остановилась. Достала телефон снова. Написала Стасу: «Рейс задержали. Буду только вечером».
Отправила. Убрала телефон.
И пошла к дороге — ловить такси.
* * *
Ольга жила в пятнадцати минутах езды, в старом доме с высокими потолками и вечно скрипящим паркетом. Когда Маша позвонила в дверь, та открыла почти сразу — в домашних штанах и растянутой футболке, с влажными волосами после душа.
— Господи, — сказала Ольга, увидев чемодан. — Заходи.
Маша зашла. Поставила чемодан у стены. Ольга уже шла на кухню.
— Чай? Кофе? Или что-то покрепче?
— Чай. — Маша прошла следом, села на табуретку у окна. — Хотя нет. Покрепче.
Ольга обернулась, посмотрела на неё внимательно.
— Ладно.
Она достала из шкафчика бутылку коньяка — не дорогого, обычного, — налила в два маленьких стакана. Поставила перед Машей. Села напротив.
— Рассказывай.
Маша взяла стакан. Выпила. Поставила.
— Я приехала раньше. Он был дома не один.
Ольга молчала секунду.
— Кто?
— Не знаю. Женщина. Сидели на диване, вино, — Маша говорила ровно, почти без интонации. — Он держал руку у неё на плече.
— Ты видела их?
— В щель. Дверь была приоткрыта. — Маша посмотрела на пустой стакан. — Я не вошла. Просто ушла.
— Подожди. — Ольга нахмурилась. — Может, это…
— Оль.
— Да, я слышу. Просто — ты точно видела то, что думаешь?
— Я видела, как он держал руку у женщины на плече. У незнакомой женщины. У меня дома. В час дня. — Маша вздохнула. — Ты права, может, это коллега. Может, сестра. Только у него нет сестры.
Ольга молчала.
— И я написала ему, что рейс задержали.
— Зачем?
— Не знаю. — Маша потёрла лоб. — Не знаю, Оль. Не хотела заходить туда. Не была готова.
— А сейчас?
— Сейчас я сижу у тебя и пью коньяк в два часа дня.
Ольга встала, налила ещё по чуть-чуть. Снова села.
— Что ты будешь делать?
— Не знаю, — повторила Маша. — Наверное, вечером поеду домой. Как будто только с самолёта. И посмотрю.
— На что посмотришь?
— На него. На то, как он будет вести себя. — Маша взяла стакан, покрутила в руках, поставила обратно. — Может, он сам скажет.
— А если не скажет?
Маша не ответила сразу. Смотрела в окно — там качалась ветка без листьев ещё, голая совсем.
— Тогда буду знать, что он умеет молчать.
* * *
Ольга уложила её спать в маленькой комнате — там стояла узкая тахта, которую Маша знала с тех времён, когда они ещё были студентками и ночевали друг у друга после вечеринок. Маша легла, закрыла глаза и думала, что не уснёт. Уснула через пять минут.
Проснулась в пять вечера от звука телефона.
Стас.
Она лежала и смотрела на экран, пока он звонил. Потом звонок оборвался. Через минуту — сообщение: «Ты как там? Ещё ждёшь?»
Маша написала: «Да, скоро объявят посадку».
Отправила. Закрыла телефон.
Лежала ещё минут десять, глядя в потолок. Потом встала, зашла в ванную, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Под глазами — серо. Волосы примялись с дороги. Она заправила за уши, ещё раз плеснула водой в лицо.
Вышла на кухню. Ольга сидела там с ноутбуком, но сразу закрыла его.
— Поспала?
— Немного. Мне надо ехать.
— Уже?
— Он писал. Я сказала, что скоро посадка. Надо дать время — чтобы она уехала, если ещё там.
Ольга смотрела на неё.
— Маш.
— Что?
— Ты не должна разыгрывать этот спектакль. Ты можешь просто приехать и спросить.
— Я знаю. — Маша взяла со спинки стула куртку. — Но я хочу посмотреть, как он будет встречать меня. Понимаешь? Как он будет — когда думает, что я ничего не знаю.
Ольга помолчала.
— Позвони мне потом.
— Позвоню.
— Обещаешь?
— Оль. — Маша посмотрела на неё. — Обещаю.
* * *
Она позвонила ещё в такси — просто чтобы занять руки. Позвонила на работу, сказала Ире, что уже вернулась, что будет завтра. Ира обрадовалась — что-то там с документами, надо разобраться. Маша слушала и говорила «да», «хорошо», «сделаем». Голос не дрожал. Она была благодарна голосу.
Такси привезло её к дому в половину седьмого. Она расплатилась, достала чемодан — то же скрипнувшее колёсико — и пошла к подъезду.
В лифте ехала, глядя в собственное отражение в металлической дверце. Там отражалась какая-то размытая женщина с чемоданом. Маша не узнавала её.
Достала ключ. Синяя заглушка.
Открыла дверь.
— Маш! — Стас вышел из кухни сразу, будто ждал. — Ты приехала!
Он обнял её. Она дала ему себя обнять.
— Устала, — сказала она в его плечо.
— Конечно. Иди, я чайник поставил. Есть будешь?
— Наверное. Потом.
Она прошла в прихожую, поставила чемодан. Сняла куртку, повесила. Зашла в гостиную.
Всё было чисто. Диван прибран. Журнальный столик — пустой. Никаких бокалов, никакой бутылки. Только пульт от телевизора на своём обычном месте и её любимая подушка в углу дивана.
Маша присела на диван. Потрогала подушку.
Стас зашёл следом.
— Ну как там было? Переговоры получились?
— Так себе. — Она посмотрела на него. — А ты как тут?
— Да нормально. Работал.
— Один?
Он посмотрел на неё — быстро, почти незаметно.
— В смысле?
— Ну, — Маша пожала плечами, — не скучно было одному?
— Нет, работы много. — Он сел в кресло напротив. — Чай будешь?
— Буду.
Он встал, пошёл на кухню. Маша сидела и смотрела на пустой журнальный столик.
«Нормально. Работал. Один.»
Три слова.
Она встала, прошла на кухню. Стас стоял у чайника, ждал, пока вскипит. Она встала рядом — у раковины, облокотилась о столешницу.
Но сначала она зашла в ванную. Закрыла дверь, посмотрела на себя в зеркало. Три дня в командировке, полдня у Ольги, три часа неизвестности — и всё это стояло у неё на лице, как написанное.
Она открыла холодную воду. Плеснула в лицо раз, другой. Взяла полотенце.
Сзади на полотенцесушителе висел его халат. Синий, с вытертым воротником — она хотела выбросить ещё в прошлом году, он попросил оставить. Она оставила.
Маша смотрела на этот халат. Потом повесила полотенце обратно, вышла из ванной.
— Стас.
— М?
— Кто была у нас сегодня?
Чайник продолжал гудеть. Стас не обернулся сразу — секунда, две. Потом обернулся.
— Что?
— Я спрашиваю, кто была у нас сегодня, — повторила Маша. — Женщина. На диване. С вином.
Он смотрел на неё. Потом медленно:
— Ты приехала раньше.
— Да.
— Ты видела.
— Да.
Он замолчал. Чайник щёлкнул — вскипел. Никто из них не двинулся.
— Кто она? — спросила Маша.
— Маш…
— Просто ответь. Кто она?
Он повернулся к чайнику, взял его, поставил обратно. Жест без смысла.
— Это Катя. Мы работали вместе, год назад. Она позвонила, сказала, что рядом оказалась…
— И ты пригласил её к нам домой. С вином.
— Это было просто…
— Просто что, Стас?
Он замолчал снова.
— Ты держал руку у неё на плече, — сказала Маша. Тихо, без крика. — Я видела. Стояла в дверях и видела. Потом ушла, потому что не знала, что делать.
— Маша…
— Ты потом написал мне «окей, буду ждать». — Она подняла на него глаза. — Когда я написала, что еду домой. Буду ждать. И при этом у тебя уже была она — или она уже была у тебя, я не знаю, как правильно говорить об этом.
— Ты говоришь так, как будто…
— Как будто что? Скажи мне.
Он провёл рукой по лицу.
— Ничего не было. Мы просто разговаривали.
— С вином. На диване. С рукой на плече.
— Маша, это…
— Что? Нормально? Дружески? По-рабочему?
— Ты делаешь из этого больше, чем оно есть.
— Я делаю? — Маша посмотрела на него. — Я приехала домой, услышала чужой голос, увидела чужую женщину рядом с тобой — и ушла. Не вошла, не накричала, просто ушла. Ты знаешь, где я была всё это время?
Он молчал.
— У Ольги. Пила коньяк и думала о том, что, может, я всё неправильно поняла. — Она отошла от раковины. — Потом решила, что правильно.
— Ничего не было, — повторил Стас. Твёрже теперь.
— Она долго у нас сидела?
— Что?
— Катя. Она долго сидела?
Пауза.
— Часа полтора.
— Полтора часа. — Маша кивнула. — Понятно. И за полтора часа ты убрал бокалы, убрал бутылку, и всё стало как будто ничего не было.
— Я просто убрал за собой.
— Стас. — Она смотрела на него. — За четыре года ты ни разу не убирал за собой сразу. Никогда. Бокалы стояли до утра, я это знаю.
Он не ответил.
Маша прошла мимо него в сторону коридора.
— Куда ты? — сказал он в спину.
— В спальню. Я устала. Три дня в Новосибирске, самолёт, и всё это. — Она остановилась в дверях кухни, обернулась. — Мы поговорим. Только не сейчас. Сейчас я не могу.
Она легла, не раздеваясь до конца, — только сняла джинсы, осталась в свитере. Натянула одеяло. За окном были крыши, антенна соседнего дома, и небо — уже тёмное, беззвёздное.
* * *
Она лежала в темноте с открытыми глазами.
За стеной на кухне было тихо. Потом она услышала, как Стас налил воды, поставил стакан. Потом — звук телевизора, негромко. Потом — тишина.
Маша лежала и думала.
Думала о том, что она любила его. Что помнит, как они познакомились — на дне рождения у общего знакомого, он тогда опрокинул на неё стакан с соком и так смутился, что она засмеялась. Что помнит их первую поездку вместе — в Питер, октябрь, дождь весь уикенд, они не выходили из номера и ели пиццу прямо на кровати. Что помнит, как он держал её за руку у нотариуса, когда они подписывали документы на квартиру, и как сказал потом: «Ну вот, теперь мы точно навсегда».
Помнила ещё: как он однажды встретил её ночью из аэропорта, хотя рейс был в три ночи и ему надо было рано вставать. Как стоял в зале прилёта с бумажным стаканом кофе и помятым видом, и как, увидев её, сразу улыбнулся. Маша тогда подумала: вот, значит, что такое — любить человека. Приехать в три ночи с кофе.
Навсегда.
Она закрыла глаза.
Может, Ольга права. Может, надо было войти. Может, надо было не разыгрывать этот спектакль, а просто войти и спросить — прямо, при ней, при этой Кате. Посмотреть им обоим в лицо.
Но она не смогла. Она ушла — с чемоданом, тихо, пока они смеялись в гостиной.
Она не знала, что это говорит о ней. О них.
Дверь спальни открылась.
Стас вошёл, не зажигая света. Прошёл к кровати. Лёг рядом — она почувствовала, как продавился матрас.
Молчание.
Потом он сказал:
— Маш. Ты не спишь?
— Нет.
Пауза.
— Мне жаль, что так получилось.
Маша молчала.
— Это была ошибка, — сказал он. — Позвать её. Я понимаю, как это выглядело.
— Как это выглядело? — переспросила она в темноту.
— Нехорошо.
— Угу. — Она помолчала. — Стас, ты понимаешь, что «нехорошо» — это странное слово для этого?
— Я пытаюсь объяснить.
— Я слушаю.
Он молчал несколько секунд.
— Мы давно не разговаривали нормально. С Катей. Она позвонила, я обрадовался — просто что есть кто-то, с кем можно… — Он не закончил.
— Поговорить? — подсказала Маша.
— Да.
— А со мной ты не можешь поговорить?
Он не ответил сразу.
— Ты всегда занята. Командировки, проекты. Я не… не хочу грузить тебя.
— Стас. — Маша повернулась к нему. Он лежал на спине, смотрел в потолок. — Я сейчас скажу тебе кое-что, и ты послушай. Хорошо?
— Хорошо.
— Если ты хочешь поговорить — ты говоришь мне. Не коллегам, не Кате, не кому-то ещё. Мне. Я твоя жена. — Она помолчала. — Но если ты при этом убираешь бокалы, потому что не хочешь, чтобы я видела, и пишешь мне «окей» — когда она уже у тебя, — это уже не просто разговор. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Что ты понимаешь?
— Что я вёл себя по-скотски.
— Да. — Маша повернулась обратно, на спину. — Именно.
Тишина.
— Это было только сегодня? — спросила она. — Первый раз?
Долгая пауза.
— Да.
Маша не знала, верить или нет. Не знала, можно ли верить. Не знала, хочет ли знать.
— Ладно, — сказала она.
— Ладно?
— Я не могу сейчас разобраться в этом. Я слишком устала. — Она закрыла глаза. — Утром поговорим. По-настоящему.
Стас не ответил. Только лежал рядом, и она слышала его дыхание.
* * *
Утром она проснулась раньше него.
Лежала, смотрела в окно — там уже было светло, синевато, по-утреннему. Стас спал рядом на боку, спиной к ней. Дышал ровно.
Маша встала, прошла на кухню. Поставила чайник. Пока он грелся, стояла у окна и смотрела во двор. Там уже ходили люди — с собаками, с колясками. Жизнь шла своим чередом.
Она взяла кружку, насыпала чай. Налила кипяток.
Телефон лежал на столе. Она взяла его, открыла переписку с Ольгой. Написала: «Приехала. Поговорили. Живая».
Ответ пришёл через минуту, хотя было только восемь утра — значит, Оля и сама не спала нормально: «Слава богу. Что дальше?»
Маша смотрела на этот вопрос и пила чай. Он обжигал язык — она всегда делала слишком горячим.
Написала: «Не знаю пока».
Это была правда.
Она не знала. Не знала, что делать с тем, что видела вчера. Не знала, что делать с его словами — «мне жаль», «это была ошибка», «я понимаю». Слова правильные. Слова, которые говорят, когда надо говорить правильные слова.
Но она ведь тоже умела. Умела говорить правильные слова.
Она слышала позади шаги.
Стас вошёл на кухню — в футболке, в тех же трениках, что спал. Волосы помятые. Он посмотрел на неё — осторожно, как смотрят на что-то, не зная, можно ли трогать.
— Привет, — сказал он.
— Привет. Чайник горячий ещё.
Он взял кружку, налил. Сел за стол. Маша осталась стоять у окна.
— Я думал ночью, — сказал он.
— И?
— Ты спрашивала, почему я не говорю с тобой. — Он держал кружку двумя руками. — Я и сам не понимал. А ночью понял.
— Что понял?
— Что боюсь. — Он посмотрел на неё. — Боюсь, что если скажу что-то — про усталость, про то, что мне трудно — ты решишь, что я слабый. Что нельзя на меня положиться.
Маша смотрела на него.
— Ты правда так думаешь обо мне?
— Не знаю. Наверное, это про меня, не про тебя.
Она отошла от окна, села напротив.
— Стас. — Она говорила медленно, подбирая слова. — За четыре года — ты хоть раз слышал от меня что-то такое? Что ты слабый, что нельзя положиться?
Он молчал.
— Ни разу, — ответила она сама. — Потому что я так не думаю. — Она сделала глоток. — Но ты всё равно боялся. И вместо того чтобы поговорить со мной — позвал чужую женщину.
— Это не…
— Стас.
— Да.
— Я не кричу на тебя. — Маша поставила кружку. — Я просто пытаюсь понять. Ты позвал её, потому что с ней — безопасно. Потому что она не твоя жена и не будет судить. Так?
Он смотрел на стол.
— Наверное.
— А я — буду?
— Маша…
— Я буду? — повторила она.
— Нет, — сказал он тихо.
— Тогда объясни мне, как нам жить дальше. — Она смотрела на него. — Если ты всё понимаешь, но продолжаешь бояться. Если тебе проще с ней, чем со мной.
— Мне не проще.
— Ты убрал бокалы.
Он закрыл глаза.
— Убрал, — согласился он.
— Потому что не хотел, чтобы я знала.
— Да.
— А значит, ты знал, что это — неправильно.
Тишина. Где-то за окном проехала машина, потом тишина снова.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — сказал он наконец.
— Я не знаю, чего я хочу, — ответила Маша честно. — Мне нужно время. — Она встала, поднесла кружку к раковине. — Я сегодня поеду к маме. Мне надо побыть немного… — Она не закончила. — Побыть.
— На сколько?
— Не знаю.
Она поставила кружку. Обернулась.
Он сидел за столом, смотрел на неё — и в первый раз за всё утро она увидела, что ему по-настоящему страшно. Не так, как бывает страшно, когда попался. По-другому.
— Маша, — сказал он. — Я не хочу тебя потерять.
— Я знаю.
— Это важно. Это самое важное.
— Знаю, — повторила она. — Но одного «важно» мало.
Она прошла мимо него в коридор, взяла телефон. Написала маме: «Мам, я могу сегодня приехать?» Потом постояла секунду.
Вернулась на кухню. Стас не двинулся.
— Я вернусь, — сказала она. — Просто мне надо разобраться. С собой. — Она помолчала. — И с нами.
Он кивнул.
— Хорошо.
— Ты пока — думай. О том, чего ты хочешь. Не что правильно говорить. Чего ты хочешь на самом деле.
Он смотрел на неё.
— Я знаю, чего хочу.
— Вот и хорошо. Тогда скажешь мне. Когда я вернусь.
Она пошла в спальню — собирать вещи. Небольшую сумку, на несколько дней. Чемодан она так и не разобрала — он стоял у стены, всё с теми же новосибирскими вещами.
Маша открыла его, достала оттуда чистые вещи, переложила в сумку. Закрыла чемодан.
Посмотрела на себя в зеркало шкафа.
Та же женщина, что вчера в лифте — только теперь она себя узнавала.
* * *
Мама открыла дверь и сразу всё поняла — без слов. Просто посмотрела на дочь и сказала:
— Заходи, я суп поставила.
Маша зашла. Поставила сумку. Разулась.
На кухне пахло варёной курицей и укропом — так всегда пахло у мамы, с детства.
— Садись, — сказала мама, не оборачиваясь от плиты.
Маша села.
— Рассказывать?
— Потом. Сначала поешь.
Маша смотрела, как мама помешивает суп, как переставляет кастрюлю, как достаёт тарелки — медленно, привычно, всё на своих местах.
— Мам.
— М?
— Ты когда-нибудь думала о том, чтобы уйти от папы? — спросила Маша. — В какой-нибудь момент.
Мама помолчала. Налила суп в тарелку, поставила перед Машей.
— Думала.
— И что?
Мама села напротив. Сложила руки на столе.
— Решила, что не уйду. — Она посмотрела на дочь. — Но это было моё решение. Ты — сама решишь.
— Ты не спрашиваешь, что случилось.
— Вижу, что случилось. — Мама покачала головой. — Ешь суп.
Маша взяла ложку.
— Ты не спрашиваешь, что случилось.
— Вижу, что случилось. — Мама покачала головой. — Ешь суп.
Маша взяла ложку. Поела немного. Суп был хороший — куриный, с вермишелью, простой совершенно.
— Мам, — сказала она, — ты помнишь, как я за него выходила? Ты тогда сказала, что он — надёжный.
— Помню.
— Ты до сих пор так думаешь?
Мама помолчала, взяла свою чашку — чай, она пила чай за обедом всегда.
— Надёжность — это не навсегда. Люди меняются. — Она отпила. — И сами себя не всегда понимают.
— Это ты его оправдываешь?
— Нет. Я просто говорю, что бывает.
Маша смотрела на тарелку.
— Я не знаю, что хуже. Если это что-то серьёзное — или если это было ничего, просто так. Потому что тогда непонятно, зачем вообще.
— Зачем — что?
— Зачем прятать. Зачем убирать бокалы. Если это ничего — зачем?
Мама не ответила. Встала, принесла хлеб, поставила на стол.
— Потому что сам не уверен, что это ничего, — сказала она наконец, садясь.
Маша смотрела на неё.
— Ты думаешь?
— Я думаю, что люди прячут то, в чём сами себе боятся признаться. — Мама пожала плечами. — Но это уже не мой вопрос. Это ваш.
Маша снова взяла ложку. Поела ещё.
За окном был апрель. Светло и холодно ещё, но уже — апрель.
Она ела суп и думала: вот, значит, как это бывает. Приезжаешь домой раньше — и жизнь, которую ты знала, становится другой. Не исчезает. Просто — другой.
Что с этим делать — она пока не знала.
Но суп был горячий и вкусный, и мама сидела напротив, и в этом было что-то очень надёжное.
Пока что хватало и этого.
