– Ты снова звонил своей маме, да?
Костя вздрогнул, едва не выронив телефон. Аня стояла в дверях спальни, скрестив руки на груди. Ее халат с попугаями выглядел по-домашнему уютно, а вот выражение лица уютом и не пахло.
– Ань, ну чего ты начинаешь? – Костя попытался улыбнуться, но вышло кисло. – Я просто спросил, как у нее дела.
– Дела у нее как всегда, угадай? Сердце колотится, давление скачет, мир несправедлив. Я права?
– Ну… почти, – пробормотал Костя, засовывая телефон в карман джинсов.
– Почти. Только в этот раз это случилось ровно через пятнадцать минут после того, как ты ей сказал, что мы взяли билеты в Турцию. Какое поразительное совпадение, правда? Опять? Как часы работает.
Он тяжело вздохнул и сел на край кровати. Рядом на тумбочке лежала распечатка с бронью отеля — пальмы, лазурный бассейн, беззаботные люди на шезлонгах. Эта картинка дразнила и одновременно казалась нереальной.
– Она переживает, что одна останется.
– Костя, она не одна. У нее есть подруга Валентина, которая живет этажом ниже. У нее есть телевизор с тысячью каналов. У нее есть мы, которые живем в пятнадцати минутах езды. Да у нее есть даже чертов филодендрон, который она поливает чаще, чем я цветы! – Аня начала заводиться. – Когда она одна-то?
– Ань, это мама.
Эта фраза была его универсальным щитом. «Ань, это мама». Это означало: «Забей, промолчи, смирись». Раньше Аня молчала. Смирялась. Но за пять лет брака этот щит истончился до прозрачности.
– Да, это твоя мама. Тамара Петровна, шестьдесят два года. У которой в анамнезе только удаленный аппендицит в глубокой юности. Все ее «приступы» начались аккурат после нашей свадьбы. Ты не замечал?
– Ты преувеличиваешь.
– Я преувеличиваю?! – Аня всплеснула руками. – Костя, вспомни! Новый год два года назад. Мы собрались к моим родителям. Что случилось? У твоей мамы «подскочило давление». Мы остались дома, а она через час уже крошила оливье и смотрела «Иронию судьбы».
– Ну, она же не могла испортить нам праздник…
– А она и не испортила, она просто его отменила! – Аня нервно прошлась по комнате. – Наша годовщина в прошлом году. Ресторан, столик у окна. За полчаса до выхода — звонок. У мамы «страшная мигрень, глаз не видит». Ты сорвался, поехал к ней. А я? Я ела в том ресторане одна, как последняя дура. И что ты увидел, приехав к ней? Она пила чай с зефиром и обсуждала с Валентиной соседку с третьего этажа.
– Аня, ты не понимаешь… – Костя потер виски. Голова начинала гудеть.
– О нет, я все понимаю! – она остановилась прямо перед ним, глядя в упор. – А теперь апофеоз. Наш первый отпуск за три года! Три, Костя! Мы копили. Мы выбирали. Я две недели не спала, мониторила эти горящие туры. И вот он, наш рай на десять дней. И что? «Сыночек, мне что-то плохо, сердечко шалит». И что ты ей сказал? Что ты не можешь ехать? Признавайся!
Костя молчал. Взгляд бегал по узорам на ковре.
– Признавайся! – почти крикнула Аня.
– Я сказал, что мы пока не решили. Что посмотрим на ее состояние, – выдавил он.
– То есть ты уже дал ей надежду, что мы все отменим?
– Да что ты заладила: «отменим, отменим»! Никто ничего не отменяет! – взорвался наконец Костя. – Съезжу к ней завтра, померяю давление, дам таблетку. Может, ей просто внимания не хватает.
– Конечно, не хватает! Как раз на одну Турцию! – съязвила Аня. – Знаешь что, Костя? Езжай. Один. И сиди там у ее кровати, пока она не выздоровеет. А я… я пока свои вещи соберу. Может, мне к моим родителям съездить? Знаешь, у моей мамы ни разу давление не скакало перед нашим приездом. Наверное, это какая-то редкая, уникальная болезнь, доступная только избранным.
Она развернулась и вышла из спальни, хлопнув дверью так, что зазвенело стекло в серванте. Костя остался сидеть, глядя на распечатку с пальмами. Отпуск, который должен был стать спасением для их уставших отношений, превращался в поле боя. И он снова был между двух огней.
—
На следующий день они поехали к Тамаре Петровне вместе. Аня надела свои самые дорогие джинсы и сделала боевой макияж. Это была ее безмолвная декларация войны.
Свекровь встретила их в застиранном халате, с полотенцем на голове. Она картинно прижимала руку к сердцу и дышала через раз.
– Ой, Костенька, сыночек, как хорошо, что приехал, – проворковала она, демонстративно не замечая Аню. – Проходите. Только тихо, а то у меня в голове как будто молоточками стучат.
Квартира была пропитана запахом валокордина. На кухонном столе сиротливо стояла чашка с недопитым чаем и тарелка с крошками от печенья.
– Мам, что случилось? – Костя тут же принял озабоченный вид. – Где тонометр?
– Да вон, на комоде, родимый. Совсем я расклеилась, Костя. Одна-одинешенька. Старость — не радость, сынок. Никому я не нужна.
Она выразительно посмотрела на Аню, которая в этот момент рассматривала толстый слой пыли на листьях того самого филодендрона.
– Тамара Петровна, а что врач говорит? – лениво поинтересовалась Аня, не отрываясь от цветка. – Вы же вызывали скорую, да?
– Да зачем мне ваша скорая? – отмахнулась свекровь. – Они приедут, укол сделают и уедут. А поговорить? А пожалеть? Костенька, ты мне давление-то померяй.
Костя достал с комода старый механический тонометр в потертом чехле. Он ловко обмотал манжету вокруг руки матери, вставил «слушалки» в уши и начал нагнетать воздух грушей. Аня подошла ближе. Она видела, как Тамара Петровна, глядя в другую сторону, едва заметно напрягла мышцы, как ее пальцы чуть сжались в кулак.
– Ого! – выдохнул Костя, снимая стетоскоп. – Мам, у тебя сто шестьдесят на сто! Это очень много!
– Вот видишь, сыночек… – простонала Тамара Петровна, откидываясь на спинку дивана. – А вы в Турцию свою собрались. Как я тут одна буду с таким давлением? Упаду где-нибудь, и никто не найдет. Будете потом по телевизору сюжет про одиноких стариков смотреть.
– Тамара Петровна, а вы всегда так сильно грушу качаете? – вдруг спросила Аня. – Прямо как штангу жмете.
Свекровь метнула на нее злой взгляд.
– А тебе какое дело? Всегда так меряю!
– Просто когда человек в предынфарктном состоянии, ему обычно тяжело даже дышать, не то что грушу сжимать с такой силой.
– Ох, язва! – прошипела Тамара Петровна. – Все тебе не так! Ты просто хочешь от моего сына избавиться, увезти его подальше! Чтобы я тут одна сгинула!
– Мама, Аня, перестаньте! – Костя уже наливал в рюмку корвалол. – Мам, вот, выпей. И давай отменим поездку. Побудем здесь, с тобой.
– Нет! – отрезала Аня.
Костя и Тамара Петровна уставились на нее.
– Я сказала, нет, – повторила Аня, глядя мужу прямо в глаза. – Я не собираюсь отменять единственный отпуск за три года из-за приступа, который чудесным образом пройдет, как только самолет улетит без нас.
– Ах ты!.. – задохнулась свекровь.
– Аня, ты что такое говоришь?! – Костя был в ужасе. – Это же мама!
– Да, это твоя мама. И я твоя жена. И у нас тоже есть жизнь, Костя. Своя собственная. Мы никуда не едем, не ходим, не живем! Мы только и делаем, что «меряем давление» и «успокаиваем сердце»! Я так больше не могу!
Она схватила свою сумку и решительно направилась к выходу.
– Аня, подожди! – крикнул Костя.
– Ждать не буду! – бросила она через плечо. – Если хочешь поехать в Турцию — у тебя два дня, чтобы решить, кто для тебя важнее: твоя семья или мамины капризы. И учти, Костя, это мой последний ультиматум.
Дверь хлопнула. В квартире повисла густая, звенящая тишина. Костя стоял с рюмкой корвалола в руке. Тамара Петровна, забыв про «приступ», сидела на диване с перекошенным от злости лицом.
– Вот видишь, сынок? – зашипела она. – Видишь, какая она? Эгоистка! Наплевать ей на твою мать!
Костя молча поставил рюмку на стол. В его голове что-то щелкнуло. Он посмотрел на тонометр, на мать, потом на дверь, за которой исчезла Аня. И впервые за долгие годы почувствовал не вину, а глухое, тяжелое раздражение.
—
Вечером Аня сидела в их квартире, методично складывая вещи в чемодан. Не свои, а Костины. Она решила, что поедет в любом случае. Одна, если понадобится. Она откроет бутылку вина прямо на балконе отеля и выпьет за свою новообретенную свободу.
Костя пришел поздно. Тихий, осунувшийся. Он молча сел на кухне и уставился в окно.
– Я купила маме подарок, – вдруг сказала Аня, входя на кухню. Она поставила на стол коробку. – Вот.
Костя с недоумением посмотрел на нее.
– Что это?
– Новый тонометр. Электронный. Чтобы не надо было грушу качать, воздух слушать. Просто надеваешь манжету, нажимаешь кнопку — и готово. Никаких усилий. Чтобы твоей маме, с ее-то слабым сердцем, было удобно. Поехали завтра, подарим.
Костя не понимал.
– Зачем? У нее же есть…
– Этот лучше, Костя. Современнее. Точнее. – Аня улыбнулась странной, хищной улыбкой. – И он исключает человеческий фактор. Полностью.
Он смотрел на коробку, на улыбку Ани, и до него медленно начало доходить.
На следующий день они снова стояли на пороге квартиры Тамары Петровны. На этот раз она уже не лежала. На ней был парадный велюровый костюм, а в воздухе пахло пирогами.
– Ой, детки, проходите! – просияла она. – Я тут пирожков с капустой напекла. Как раз вот давление спало, полегчало мне.
– Это очень хорошо, мама! – фальшиво-бодро сказал Костя. – А мы тебе подарок принесли.
Он протянул ей коробку. Тамара Петровна с любопытством открыла ее.
– Ой, а что это? – удивилась она, увидев аппарат.
– Это новый тонометр, Тамара Петровна, – пояснила Аня. – Электронный. Чтобы вы не мучились с этой допотопной грушей.
– Зачем он мне? – лицо свекрови вытянулось. – У меня свой есть, хороший, советский еще.
– А давайте сравним показания? – предложила Аня сладким голосом. – Прямо сейчас. Мне так интересно, какой точнее.
Тамара Петровна заколебалась. Отказаться было бы подозрительно.
– Ну… давайте, – процедила она.
Аня быстро надела ей на руку манжету нового аппарата и нажала кнопку. Тонометр зажужжал, манжета надулась, потом спустила воздух. На экранчике высветились цифры.
– Так, смотрим, – Аня наклонилась. – Сто двадцать пять на восемьдесят. Пульс семьдесят два. Тамара Петровна, да вам в космос можно лететь, а не в Турцию!
– Да врет он, китайский ваш! – вспылила свекровь. – Поломатый, наверное! Костя, дай-ка наш, нормальный!
Костя, бледный как полотно, протянул ей старый тонометр. Тамара Петровна выхватила его, нервно намотала манжету поверх электронной и с остервенением начала качать грушу. Костя, наученный Аней, смотрел не на стрелку, а на лицо матери. Он видел, как она напряглась всем телом, как побагровела шея, как она чуть ли не дрожала от усилия.
– Вот! – победоносно крикнула она, бросив грушу. – Костя, слушай!
Костя послушно надел стетоскоп. Но смотрел он не на мать, а на Аню. Аня едва заметно кивнула.
– Сколько там? – язвительно спросила она.
– Сто… шестьдесят пять на сто десять, – глухо произнес Костя. Он снял стетоскоп и уставился на мать. – Мама, что это такое?
– Вот видишь! Видишь, сынок! – затараторила Тамара Петровна. – Как у меня давление скачет! А этот ваш…
– Мама, – перебил ее Костя. Голос его был тихим, но тяжелым, как чугун. – Я видел.
– Что ты видел?
– Я видел, как ты напрягалась. Как ты сжимала кулак. Как ты почти всем телом давила на эту грушу. Это же просто физика. Чем сильнее и резче качаешь, тем выше будет первоначальный скачок давления. Ты специально его нагнетала. Ты все это время…
– Что?! – Тамара Петровна вскочила. Лицо ее исказилось от ярости, настоящей, непритворной. – Да как ты смеешь, неблагодарный! Я тебе всю жизнь отдала! Ночей не спала! Одна тебя растила, во всем себе отказывала! А теперь эта… эта пришла и настроила тебя против родной матери!
Она ткнула пальцем в Аню.
– Это она все подстроила! Это она меня убить хочет, чтобы квартиру мою забрать!
– Мама, перестань! – крикнул Костя. – Прекрати этот цирк! Ты хоть понимаешь, что ты делала? Ты нас годами обманывала! Из-за тебя мы никуда не ходили, отпуск отменяли! Ты… ты врала мне!
– Врала?! – взвизгнула Тамара Петровна. – Я хотела, чтобы сын рядом был! Чтобы не забывал мать! Это вранье? Это любовь, Костенька! А она… – она снова повернулась к Ане, – она тебя у меня отняла! Увела! Змея подколодная!
Она замахнулась, чтобы ударить Аню, но Костя перехватил ее руку.
– Хватит!
В наступившей тишине было слышно, как гудит холодильник и тикают старые часы на стене. Костя держал руку матери. Его лицо было мертвенно-бледным. Он смотрел на нее так, будто видел впервые. Не маму, не святую женщину, которая его вырастила, а стареющую, испуганную, жестокую в своем эгоизме манипуляторшу.
– Пойдем, Ань, – тихо сказал он, отпуская руку матери.
– Сынок, Костенька, ты куда? – залепетала Тамара Петровна, поняв, что перегнула палку. – Сыночек, ты не так понял…
– Я все так понял, мама. Все.
Они вышли на лестничную клетку. Дверь за ними осталась приоткрытой. Из квартиры доносились уже не гневные крики, а жалобные, заискивающие всхлипы.
– Костя, подожди… прости меня…
Костя молча нажал на кнопку вызова лифта.
—
Они ехали домой в полной тишине. Аня не решалась ее нарушить. Она выиграла битву, но победа ощущалась горькой. Костя сидел за рулем, глядя прямо перед собой. Его лицо было похоже на каменную маску.
Они так и не заговорили ни в тот вечер, ни на следующий день. Костя ходил по квартире как тень. Аня не лезла к нему, понимая, что он проживает самое страшное предательство в своей жизни.
На третий день, вечером, он сам подошел к ней. Аня сидела на диване и листала журнал.
– Ань, я поговорил с мамой, – сказал он тихо.
Аня подняла на него глаза.
– И что?
– Я сказал ей, что буду звонить раз в день. Не чаще. И приезжать раз в неделю, в субботу. На час. Все экстренные вызовы — только после того, как она позвонит в скорую, и врач подтвердит, что что-то серьезное. Никаких больше «сердце закололо, примчись».
– И что она? – осторожно спросила Аня.
– Плакала. Говорила, что я ее бросаю. Снова пыталась начать про сердце… Я сказал: «Мама, вызывай скорую. Если подтвердится — приеду. Нет — нет». И положил трубку.
Он замолчал, глядя в пол.
– Тебе тяжело, – это был не вопрос, а констатация.
– Не то слово, – усмехнулся он безрадостно. – Такое чувство, будто я кого-то похоронил. Свою маму. Ту, которую я, как мне казалось, знал всю жизнь.
Аня положила журнал на столик и взяла его руку.
– Кость, ты не похоронил. Ты просто вырос. Наконец-то.
Он крепко сжал ее пальцы, потом притянул к себе и уткнулся лицом в ее волосы.
– Спасибо, – прошептал он. – Если бы не ты… я бы так и бегал с этим тонометром до ее ста лет.
Вечером того же дня телефон Кости зазвонил. На экране высветилось «Мама». Он посмотрел на Аню, глубоко вздохнул и нажал на кнопку сброса.
Костя молча допил чай, посмотрел на Аню долгим, тяжелым взглядом и тихо сказал:
– Мы так и не съездили в Турцию.
На его лице промелькнула грустная тень сожаления. Сожаления о потерянном времени, о нервах, об отпуске, который стал полем битвы, и, может быть, совсем немного — о матери, которая сама разрушила их связь.
Аня улыбнулась ему мягкой, теплой улыбкой — впервые за последние недели.
– Съездим, Кость. Обязательно съездим.
